Кто написал Приглашение на казнь?

Часть 6. Тайна Цинцинната

Спойлер

Ожидая в заточении, В Главе 4, следовательно на 4 день поветсвования, ЦЦ предпринимает мучительную попытку начать рукопись. Т.к. время казни намеренно не сообщается, он разрывается между сожалением о том, что мог бы уже все дописать, а с другой стороны, что начав теперь, может не успеть. Рукопись продолжится в главах 5,8,18,19.

Глава 4

«А может быть, – подумал Цинциннат, – я неверно толкую эти картинки. Эпохе придаю свойства ее фотографии. Это богатство теней, и потоки света, и лоск загорелого плеча, и редкостное отражение, и плавные переходы из одной стихии в другую, – все это, быть может, относится только к снимку, к особой светописи, к особым формам этого искусства, и мир на самом деле вовсе не был столь изгибист, влажен и скор, – точно так же, как наши нехитрые аппараты по-своему запечатлевают наш сегодняшний наскоро сколоченный и покрашенный мир».

«А может быть (быстро начал писать Цинциннат на клетчатом листе), я неверно толкую… Эпохе придаю… Это богатство… Потоки… Плавные переходы… И мир был вовсе… Точно так же, как наши… Но разве могут домыслы эти помочь моей тоске?

Видимо ЦЦ не способен оформить свои мысли на бумаге. Забегая на перед скажу - это одна из причин, почему ЦЦ не может быть повествователам. Он не способен так писать, как этого требует роман.

Глава 8

Вот опять чувствую, что сейчас выскажусь по-настоящему, затравлю слово. Увы, никто не учил меня этой ловитве, и давно забыто древнее врожденное искусство писать, когда оно в школе не нуждалось, а загоралось и бежало как пожар, – и теперь оно кажется таким же невозможным, как музыка, некогда извлекаемая из чудовищной рояли, которая проворно журчала или вдруг раскалывала мир на огромные, сверкающие, цельные куски, – я-то сам так отчетливо представляю себе все это, но вы – не я, вот в чем непоправимое несчастье.

Не умея писать, но преступным чутьем догадываясь о том, как складывают слова, как должно поступить, чтобы слово обыкновенное оживало, чтобы оно заимствовало у своего соседа его блеск, жар, тень, само отражаясь в нем и его тоже обновляя этим отражением, – так что вся строка – живой перелив; догадываясь о таком соседстве слов, я, однако, добиться его не могу, а это-то мне необходимо для несегодняшней и нетутошней моей задачи.

В этом мире он просто не мог научиться письму, однако, интуитивно понимает, что обладает даром писателя.

В начале рукописи Цинциннат хочет что-то сообщить читателю, что заставит его измениться. На мире Приглашения на казнь, ЦЦ видимо поставил крест и пишет из-за желания, которое не может контролировать.

Глава 8

и в конце концов следовало бы бросить, и я бросил бы, ежели трудился бы для кого-либо сейчас существующего, но так как нет в мире ни одного человека, говорящего на моем языке; или короче: ни одного человека, говорящего; или еще короче: ни одного человека, то заботиться мне приходится только о себе, о той силе, которая нудит высказаться. Мне холодно, я ослаб, мне страшно, затылок мой мигает и жмурится, и снова безумно-пристально смотрит, – но все-таки – я, как кружка к фонтану, цепью прикован к этому столу, – и не встану, пока не выскажусь…

Честно признаюсь, из всего романа именно рукопись оказалась наиболее сложной для интерпретации. Отчасти из-за того, что Цинциннат прыгает с темы на тему. Начинает и не заканчивает. Путается между тем, что важно, а что нет. Однако, ЦЦ считает, что его рукопись обладает необходимой полнотой.

Глава 19

– Кое-что дописать, – прошептал полувопросительно Цинциннат, но потом сморщился, напрягая мысль, и вдруг понял, что, в сущности, все уже дописано.

Рукопись существовала до появления романа и могла послужить основой для написания. Потому далее вы можете ее вычленить и анализировать без внешней оболочки и в сущности сделаете то, что просил Цинциннат. Я настоятельно рекомендую ознакомиться с текстом в приложении перед дальнейшим прочтением моей гипотезы.

Глава 4 задает основные тезисы.
Глава 5 это воспоминание о Марфиньке. Из важнейшего становится известно, что она предала его на суде.
Глава 8 раскрывет важнейшие детали. ЦЦ сообщает следующее:

- ему удалось мысленно развоплотить себя и найти ту сердцевину, которой нет у проекций населяющих мир Приглашения;
- обладая наблюдательностью и обращаясь ко снам, он смог сопоставить факты, даже такие, как лаги физических явлений и выяснить, что существует другой мир, настоящий;

Главав 8

Он есть, мой сонный мир, его не может не быть, ибо должен же существовать образец, если существует корявая копия.

- сопоставляя превое со вторым, он приходит к выводу, что он не принадлежит миру Приглащения, не имеет с ним ничего общего, и, однако, попал в него по ошибке или какой-то другой причние.

Далее следует фокус: по мнению ЦЦ, все это - не важно. А важно вот что:

Глава 8

Повторяю (ритмом повторных заклинаний, набирая новый разгон), повторяю: кое-что знаю, кое-что знаю, кое-что— Еще ребенком, еще живя в канареечно-желтом, большом, холодном доме, где меня и сотни других детей готовили к благополучному небытию взрослых истуканов, в которые ровесники мои без труда, без боли все и превратились; еще тогда, в проклятые те дни, среди тряпичных книг, и ярко расписанных пособий, и проникающих душу сквозняков, – я знал без узнавания, я знал без удивления, я знал, как знаешь себя, я знал то, что знать невозможно, – знал, пожалуй, еще яснее, чем знаю сейчас. Ибо замаяла меня жизнь: постоянный трепет, утайка знания, притворство, страх, болезненное усилие всех нервов – не сдать, не прозвенеть… и до сих пор у меня еще болит то место памяти, где запечатлелось самое начало этого усилия, то есть первый раз, когда я понял, что вещи, казавшиеся мне естественными, на самом деле запретны, невозможны, что всякий помысел о них преступен. Хорошо же запомнился тот день!

В детском доме, ЦЦ необъяснимо для себя чувствовал отторжение от всего, что происходит во дворе, где играют дети. Сидя на окне, он привлекает внимание воспитателя, который идет купаться с полотенцем по корридору. Видимо, обычным для него способом, он решил прогнать ЦЦ полотенцем во двор. ЦЦ, находясь в необъяснимо подавленном состоянии, неподумав, как бы сходит из окна третьего этажа во двор. Это приводит к следующей сцене.

Глава 8

...вместо того чтобы спуститься в сад по лестнице (галерея находилась в третьем этаже), – я, не думая о том, что делаю, но, в сущности, послушно, даже смиренно, прямо с подоконника сошел на пухлый воздух и, – ничего не испытав особенного, кроме полуощущения босоты (хотя был обут), – медленно двинулся, естественнейшим образом ступил вперед, все так же рассеянно посасывая и разглядывая палец, который утром занозил… но вдруг необыкновенная, оглушительная тишина вывела меня из раздумья, – я увидел внизу поднятые ко мне, как бледные маргаритки, лица оцепеневших детей и как бы падавшую навзничь гичку, увидел и кругло остриженные кусты, и еще не долетевшее до газона полотенце, увидел себя самого – мальчика в розовой рубашке, застывшего стоймя среди воздуха, – увидел, обернувшись, в трех воздушных от себя шагах только что покинутое окно и протянувшего мохнатую руку, в зловещем изумлении —»

(Тут, к сожалению, погас в камере свет, – он тушился Родионом ровно в десять.)

Если не вчитываться, то может показаться, что ничего особенного не произошло. Мне показалось изначально это состоянием клинической смерти. Но если попытаться представить все, что происходит буквально, то получится бардак. Смотрите:

- дети смотрят наверх, а не на тело внизу. Как подсказывает гугл, с 3го этажа полет продлится меньше 2х секунд. Т.к. на окне он сидит давно, то вверх смотреть нечего;
- с точки зрения ЦЦ, вниз полетела лодка (тело);
- в следующий момент ЦЦ отсранен и видит себя со стороны застывшим в воздухе;
- но тут же он может видеть позади себя окно из которого выпрыгнул;

К нашему сожалению, ЦЦ так и не допишет эту часть рукописи.

Получается который раз полный абсурд. Клинической смертью объяснить это событие нельзя, т.к. тело еще не долетело даже до земли. Все зависло, все в шоке, тело летит, а мальчик висит, да еще ЦЦ за 1.5с видит все происходящее под углом 360Гр.. Поведение ЦЦ непредусмотрено миром Приглашения на Казнь. Произошел ... банальный сбой в Матрице.

Сделаю рискованное предположение. Важно это событие тем, что ЦЦ непеднамеренно понял, как этот мир можно разрушить. Тогда продолжение рукописи в Главе 18 примет новое значение. Зная тайну своего мира, ЦЦ корит себя за страх, что по его мнению парадоксально.

Глава 18

и хотя я все это знаю, и еще знаю одну главную, главнейшую вещь, которой никто здесь не знает, – все-таки смотрите, куклы, как я боюсь, как все во мне дрожит, и гудит, и мчится, – и сейчас придут за мной, и я не готов, мне совестно…»

Желание высказаться может быть как человеческой слабостью так и местью, ведь открытие ЦЦ потенциально разрушит мир Приглашения. А может быть, он зная выход из матрицы, не способен на него решиться.

Глава 18

«Сохраните эти листы, – не знаю, кого прошу, – но: сохраните эти листы, – уверяю вас, что есть такой закон, что это по закону, справьтесь, увидите! – пускай полежат, – что вам от этого сделается? – а я так, так прошу, – последнее желание, – нельзя не исполнить. Мне необходима хотя бы теоретическая возможность иметь читателя, а то, право, лучше разорвать. Вот это нужно было высказать. Теперь пора собираться».

Если я прав, то мучения Цинцинната в камере перестают быть садизмом, а преобретают важное значене для мира Приглашения. Не понятно только, действуют ли Пьер и проекции осмысленно, но цель их действий заключается в том, чтобы подпитывать его воображение мыслями о побеге. Первым это делает адвокат (скорее из обиды, дразня ЦЦ за разорванный конверт, блефуя, что там могло быть помилование, которое теперь уничтожено). Потом Эммочка, дочь начальника тюрьмы (здесь я думаю тоже содержится идея о том, что дети пока не заражены пустотою взрослых мира Приглашения, однако это - ошибка), которая привела ЦЦ к отцу в стиле Рамси Болтона. Далее сам Пьер намекает, что он хотел помочь сбежать ЦЦ. И кончая все жестокой шуткой начальника тюрьмы и Пьера с подкопом в камеру.

Т.е. пока ЦЦ, будучи человеком, мечтает о побеге - он подпитывает мир Приглашения и отдаляет его катастрофу. Таким образом, рукопись из 19 главы можно объяснить тем, что Цинциннат переборол свои человеческие чувства и вернулся к тому, с чгео начал рукопись в Главе 8.

Глава 19

«Все сошлось, – писал он, – то есть все обмануло, – все это театральное, жалкое, – посулы ветреницы, влажный взгляд матери, стук за стеной, доброхотство соседа, наконец – холмы, подернувшиеся смертельной сыпью… Все обмануло, сойдясь, все. Вот тупик тутошней жизни, – и не в ее тесных пределах надо было искать спасения. Странно, что я искал спасения.

Заканчивается рукпоись именно этой идеей.

Глава 19

«– смерть», – продолжая фразу, написал он на нем, – но сразу вычеркнул это слово; следовало – иначе, точнее: казнь, что ли, боль, разлука – как-нибудь так;

Из романа мы узнаем, что судьба рукописи неопределена. Но тот факт, что мы ее с вами можем читать, намекает, что она каким-то образом досталась автору романа. Перед сопоровождением на казнь, помещение камеры директор начал убирать при ЦЦ.

Глава 19

Прежде всего концом метлы он выбил целиком в глубине окна решетку; донеслось, как бы из пропасти, далекое, слабое «ура», – и в камеру дохнул свежий воздух, – листы со стола слетели, и Родриг их отшваркнул в угол.

Часть 7. М-сье Пьер

Спойлер

Из всех проекций мира Приглашения, больше всех выделяется Пьер. Этот персонаж появляется в Главе 7. Ему как и ЦЦ 30 лет. При поверхностном рассмотрении его суть в буквальном смысле сводится к тому, чтобы подружиться с ЦЦ перед тем, как казнить. Узник и палач в соответствии с законами мира Приглашения должны проводить время вместе и вместе взойти на плаху. Якобы таким образом казнь свершится милосердно.

При первом прочтении, я испытал такую же сложность с характеристикой Пьера, как и обыкновенных проекций. Подсказка лично от Набокова появится 9 лет спустя. Чем больше я думаю об этом, тем меньше верю, что это - простое совпадение.

Обратите внимание на описание внешности Пьера.

Глава 7

М-сье Пьер сел, и тут оказалось, что его ножки не совсем хватают до полу: это, впрочем, нисколько не отнимало у него ни солидности, ни той особой грациозности, которою природа одаривает некоторых отборных толстячков. Своими светлыми, глазированными глазами он вежливо глядел на Цинцинната, а Родриг Иванович, присев тоже к столу, посмеивающийся, науськивающий, опьяневший от удовольствия, переводил взгляд с одного на другого, жадно следя после каждого слова гостя за впечатлением, производимым им на Цинцинната.

Главав 10

Он ходил по камере, тихо, упруго ступая, подрагивая мягкими частями тела, обхваченного казенной пижамкой, – и Цинциннат с тяжелым унылым вниманием следил за каждым шагом проворного толстячка.

Глава 10

М-сье Пьер закатал правый рукав. Мелькнула татуировка. Под удивительно белой кожей мышца переливалась, как толстое круглое животное.

Главав 15

– А я, разрешите, сделаю так, – произнес м-сье Пьер и стянул с себя пыльную фуфайку; на мгновение, как бы невзначай, напряг руку, косясь на бирюзово-белый бицепс и распространяя свойственное ему зловоние. Вокруг левого соска была находчивая татуировка – два зеленых листика, – так что самый сосок казался бутоном розы (из марципана и цуката).

В Эссе Набокова Николай Гоголь вам должен запомниться разбор Чичикова. На первый взгляд образованный дворянин с хорошими манерами оказался совсем не тем, чем казался на первый взгляд.

В пошлости есть какой-то лоск, какая-то пухлость, и ее глянец, ее плавные очертания привлекали Гоголя как художника. Колоссальный шарообразный пошляк Павел Чичиков, который вытаскивает пальцами фигу из молока, чтобы смягчить глотку, или отплясывает в ночной рубашке, отчего вещи на полках содрогаются в такт этой спартанской жиге (а под конец в экстазе бьет себя по пухлому заду, то есть по своему подлинному лицу, босой розовой пяткой, тем самым словно проталкивая себя в подлинный рай мертвых душ), — эти видения царят над более мелкими пошлостями убогого провинциального быта или маленьких подленьких чиновников. Но пошляк даже такого гигантского калибра, как Чичиков, непременно имеет какой-то изъян, дыру, через которую виден червяк, мизерный ссохшийся дурачок, который лежит, скорчившись, в глубине пропитанного пошлостью вакуума. С самого начала было что-то глупое в идее скупки мертвых душ — душ крепостных, умерших после очередной переписи: помещики продолжали платить за них подушный налог, тем самым наделяя их чем-то вроде абстрактного существования, которое, однако, совершенно конкретно посягало на карман их владельцев и могло быть столь же "конкретно" использовано Чичиковым, покупателем этих фантомов. Мелкая, но довольно противная глупость какое-то время таилась в путанице сложных манипуляций. Пытаясь покупать мертвецов в стране, где законно покупали и закладывали живых людей, Чичиков едва ли серьезно грешил с точки зрения морали. Если я выкрашу лицо кустарной берлинской лазурью вместо краски, продаваемой государством, получившим на нее монополию, мое преступление не заслужит даже снисходительной улыбки и ни один писатель не изобразит его в виде берлинской трагедии. Но если я окружу эту затею большой таинственностью и стану кичиться хитрыми уловками, при помощи которых ее осуществил, если дам возможность болтливому соседу заглянуть в мои банки с самодельной краской, буду арестован и люди с неподдельно голубыми лицами подвергнут меня грубому обращению — тогда смеяться будут надо мной. Несмотря на безусловную иррациональность Чичикова в безусловно иррациональном мире, дурак в нем виден потому, что он с самого начала совершает промах за промахом. Глупостью было торговать мертвые души у старухи, которая боялась привидений, непростительным безрассудством — предлагать такую сомнительную сделку хвастуну и хаму Ноздреву. Но я повторяю в угоду тем, кто любит, чтобы книги описывали "реальных людей" и "реальные преступления", да еще и содержали положительную идею (это превеликое страшилище, заимствованное из жаргона шарлатанов-проповедников), что "Мертвые души" ничего им не дадут. Так как вина Чичикова чисто условна, его судьба вряд ли кого-нибудь заденет за живое. Это лишний раз доказывает, как смехотворно ошибались русские читатели и критики, видевшие в "Мертвых душах" фактическое изображение жизни той поры. Но если подойти к легендарному пошляку Чичикову так, как он того заслуживает, то есть видеть в нем особь, созданную Гоголем, которая движется в особой, гоголевской круговерти, то абстрактное представление о жульнической торговле крепостными наполнится странной реальностью и будет означать много больше того, что мы увидели бы, рассматривая ее в свете социальных условий, царивших в России сто лет назад. Мертвые души, которые он скупает, это не просто перечень имен на листке бумаги. Эти мертвые души, наполняющие воздух, в котором живет Гоголь, своим поскрипыванием и трепыханьем, — нелепые animuli Манилова или Коробочки, дам города NN, бесчисленных гномиков, выскакивающих из страниц этой книги. Да и сам Чичиков — всего лишь низко оплачиваемый агент дьявола, адский коммивояжер: "наш господин Чичиков", как могли бы называть в акционерном обществе "Сатана и К°" этого добродушного, упитанного, но внутренне дрожащего представителя. Пошлость, которую олицетворяет Чичиков, — одно из главных отличительных свойств дьявола, в чье существование, надо добавить, Гоголь верил куда больше, чем в существование Бога. Трещина в доспехах Чичикова, эта ржавая дыра, откуда несет гнусной вонью (как из пробитой банки крабов, которую покалечил и забыл в чулане какой-нибудь ротозей), — непременная щель в забрале дьявола. Это исконный идиотизм всемирной пошлости.

Т.е. суть в том, что Пьер пошлейший пошляк! На что намекают его татуировки, разговоры и увлечения. А когда речь заходит о внешности, то тут его полнота, манеры, зацикленность на бумажных формальностях, даже зловоние (правда буквальное, но от того - еше более убедительное) совпадают странным образом с видением Чичикова Набоковым. И это позволяет мне ухватиться в расскае за мистическую подоплеку его предприятия и предположить у него соответствующую "трещину в доспехах". Задача у Пьера тоже же до нельзя странная! Проще просто убить человека. Тоталитарный режим отлично с этим справляется. Разве только среди комиссаров не встречались садисты. Если же смотреть на мир Приглашения, как Гоголевско-Набоковский ночной кошмар, то в действиях Чичикова-Пьера обязана скрываться логика.

Глава 16

Таким образом, не чужой, страшный дядя, а ласковый друг поможет ему взойти на красные ступени, и без боязни предастся он мне, – навсегда, на всю смерть. Да будет исполнена воля публики!

После окончания сожительства с ЦЦ, Пьер прямым текстом открыл свой замысел. Он заберет его душу. На месте читателя я бы попросил привести доказательства.

Глава 19

Заглянул, а потом и весь вошел розовый м-сье Пьер, в своем охотничьем гороховом костюмчике, и за ним еще двое, в которых почти невозможно было узнать директора и адвоката: осунувшиеся, помертвевшие, одетые оба в серые рубахи, обутые в опорки, – без всякого грима, без подбивки и без париков, со слезящимися глазами, с проглядывающим сквозь откровенную рвань чахлым телом, – они оказались между собою схожи, и одинаково поворачивались одинаковые головки их на тощих шеях, головки бледноплешивые, в шишках с пунктирной сизостью с боков и оттопыренными ушами.
...
Вот присоединилось к ним несколько солдат, в собачьих масках по регламенту, – и тогда Родриг и Роман, с разрешения хозяина, пошли вперед – большими, довольными шагами, деловито размахивая руками, перегоняя друг друга, и с криком скрылись за углом.

Когда дело близится к финалу, рассказчик называет Пьера хозяином проекций. Никаких предпосылок к этой иерархии в книге не было, кроме того, что его официальная должнасть - руководитель казни. Я уверен, что он буквально хозяин этих сущностей.

Глава 20

Бледная дорога обвивалась с дурной живописностью несколько раз вокруг основания крепости. Уклон был местами крутоват, и тогда Родриг поспешно заворачивал скрежетавшую рукоятку тормоза. М-сье Пьер, положив руки на бульдожий набалдашник трости, весело оглядывал скалы, зеленые скаты между ними, клевер и виноград, коловращение белой пыли и заодно ласкал взглядом профиль Цинцинната, который все еще боролся.

Я не хочу лезть в символизм, т.к. недостаточно начитан, но вот вспомнился Воланд с его тростью. Правда, там пудель. Не вдаваясь в подробности, след от челюсти Пьера на стуле тоже бульдожий.

Глава 11

Так было и нынче, – и только возвращение стула, с глубокими следами бульдожьих зубов на верхнем крае прямой спинки, послужило особой меткой для начала этого дня. Вместе со стулом Родион принес от м-сье Пьера записку, – барашком завитой почерк, лепота знаков препинания, подпись, как танец с покрывалом. В шутливых и ласковых словах сосед благодарил за вчерашнюю дружескую беседу и выражал надежду, что она вскоре повторится.

Сопровождая ЦЦ на официальный прием, где он должен был встретиться с главными чиновниками города, Пьер попадает в объектив фотоапарата.

Глава 17

Перед уходом гостей хозяин предложил снять м-сье Пьера и Цинцинната у балюстрады. М-сье Пьер, хотя был снимаемым, все же руководил этой операцией. Световой взрыв озарил белый профиль Цинцинната и безглазое лицо рядом с ним.

ЦЦ способен замечать странности своего мира, как физические (когда он говорит о том, что тень человека ведет себя неестественно), так и постановочные (когда он обвинил свою мать, что та пришла в сухой обуви, не смотря на мокрый от дождя макинтош). С этой точки зрения я думаю можно понимать фотографию буквально.

Последняя деталь, о которой хотелось бы упомянуть - отец Пьера. Он упоминается один единственный раз в книге из слов самого Пьера.
Главав 17

– Фотография и рыбная ловля – вот главные мои увлечения. Как это вам ни покажется странным, но для меня слава, почести – ничто по сравнению с сельской тишиной. Вот вы недоверчиво улыбаетесь, милостивый государь, – мельком обратился он к одному из гостей, который немедленно отрекся от своей улыбки, – но клянусь вам, что это так, а зря не клянусь. Любовь к природе завещал мне отец, который тоже не умел лгать. Многие из вас, конечно, его помнят и могут подтвердить – даже письменно, если бы потребовалось.

Не кажется ли странным, почему рассказчик ввел персонажа в книгу, но никак его не объяснил? Может быть дело в том, что отца Пьера вы уже знаете?

И весьма кстати упоминание по поводу вранья, т.к лжет Пьер постоянно. Достаточно сказать, что он совершенно не умеет играть в шахматы, называя себя хорошим игроком, или то, что он читает письма ЦЦ, хотя говорит обратное.

Главав 10

– Я никогда не лгу, – внушительно сказал м-сье Пьер. – Может быть, нужно иногда лгать, – это другое дело, – и, может быть, такая щепетильная правдивость глупа и не приносит в конце концов никакой пользы, – допустим. Но факт остается фактом: я никогда не лгу. Сюда, голубчик мой, я попал из-за вас. Меня взяли ночью… Где? Скажем, в Вышнеграде. Да, – я вышнеградец. Солеломни, плодовые сады. Если вы когда-нибудь пожелали бы приехать меня навестить, угощу вас нашими выш-нями, – не отвечаю за каламбур, – так у нас в городском гербе. Там – не в гербе, а в остроге – ваш покорный слуга просидел трое суток. Затем экстренный суд. Затем – перевели сюда.

А лгать приходится ради того, видимо, что ему нужно разрешение на казнь...

Глава 16

– Вам, конечно, известны, господа, причины той забавной мистификации, которая требуется традицией нашего искусства. В самом деле. Каково было бы, если бы я, с бухты-барахты открывшись, предложил Цинциннату Ц. свою дружбу Ведь это значило бы, господа, заведомо его оттолкнуть, испугать, восстановить против себя, – совершить, словом, роковую ошибку.

Роковая ошибка Пьера - не получить разрешение. Что самое, самое главное в книге - ЦЦ его не дает!

Если есть какая-то важная деталь, на которую рассказчик не обращает внимание - значит она важнее вдвойне и втройне. Из-за перегруженности книги, легко упустить из виду, что ЦЦ не считает возможным покаиться! В течении повествования ему это предлагают как минимум 3 раза (шурин в главе 9, директор в главе 14, жена в главе 18) намекая, что его могут помиловать. Но ЦЦ вместе с повествователем на это не отвечают. Не кажется ли такое поведение странным? Еще раз повторю, он мучается надеждами куда более мизерными на побег, такими как подкоп и тратит на это весомую часть повествования романа!. Можно возразить, что ЦЦ не верит проекциям, однако, Пьеру и Эммочке он все же на мгновение поверил, потому, признание вины в этом смысле ни так уж сильно отличается.

Но это только часть усилий проекций, они смирились с игнорированием ЦЦ. Что их серьезно беспокоит, это - нарушение церемонии. На 16 день, Пьер вместе с директором и адвокатом пришли в камеру, чтобы объявить, что его сожительство с ЦЦ закончено.

Глава 16

– И вот, господа, для того чтобы наладить самые дружеские отношения с приговоренным, я поселился в такой же мрачной камере, как он, во образе такого же, чтобы не сказать более, узника. Мой невинный обман не мог не удасться, и поэтому странно было бы мне чувствовать какие-либо угрызения; но я не хочу ни малейшей капли горечи на дне нашей дружбы. Несмотря на присутствие очевидцев и на сознание своей конкретной правоты, я у вас, – он протянул Цинциннату руку, – прошу прощения.

– Да, это – настоящий такт, – вполголоса произнес директор, и его воспаленные лягушачьи глаза увлажнились; он достал сложенный платок, поднес было к бьющемуся веку, но раздумал и вместо того сердито и выжидательно уставился на Цинцинната. Адвокат тоже взглянул, но мельком, при этом беззвучно двигая губами, ставшими похожими на его почерк, то есть не прерывая связи со строкой, отделившейся от бумаги и вот готовой опять побежать по ней дальше.

– Руку?! – побагровев, с надсадом крикнул директор и так треснул по столу, что ушибся.

– Нет, не заставляйте его, если не хочет, – сказал спокойно м-сье Пьер. – Это ведь только проформа. Будем продолжать.

На сколько это важно? Мне кажется, проекции боятся, как ЦЦ себя поведет перед казнью. Это возможно слабый аргумент, т.к. этого не сказать о Пьере, он скорее обижен. Во время этой речи, повествователь пишет "(Цинциннат нашел у себя в кармане серебряную бумажку от шоколада и стал ее мять.)"

– Будем продолжать, – сказал м-сье Пьер. – За это время мне удалось близко сойтись с соседом. Мы проводили —

Цинциннат посмотрел под стол. М-сье Пьер почему-то смешался, заерзал и покосился вниз. Директор, приподняв угол клеенки, посмотрел туда же и затем подозрительно взглянул на Цинцинната. Адвокат в свою очередь нырнул, после чего всех обвел взглядом и опять записал. Цинциннат выпрямился. (Ничего особенного – уронил серебряный комочек.)

– Мы проводили, – продолжал м-сье Пьер обиженным голосом, – долгие вечера вместе в непрерывных беседах, играх и всяческих развлечениях. Мы, как дети, состязались в силе; я, слабенький, бедненький м-сье Пьер, разумеется, о, разумеется, пасовал перед могучим ровесником. Мы толковали обо всем – об эротике и других возвышенных материях, и часы пролетали как минуты, минуты как часы. Иногда, в тихом молчании…

Допустим, что проекции боятся ЦЦ, а Пьер - нет. Только вот зная, чем все закончится для него, нужно признать, что он заблуждается! Он столько много говорит в повествовании, что способен сам убедить себя в чем угодно, а именно, что ЦЦ для него прозрачен! Хотя это противоречит буквально всей логике книги.

Глава 15

– Наша дружба, – продолжал, разгуливая и слегка задыхаясь, м-сье Пьер, – наша дружба расцвела в тепличной атмосфере темницы, где питалась одинаковыми тревогами и надеждами. Думаю, что я вас знаю теперь лучше, чем кто-либо на свете, – и уж конечно интимнее, чем вас знала жена. Мне поэтому особенно больно, когда вы поддаетесь чувству злобы или бываете невнимательны к людям… Вот сейчас, когда мы к вам так весело явились, вы опять Родриг Ивановича оскорбили напускным равнодушием к сюрпризу, в котором он принимал такое милое, энергичное участие, а ведь он уже далеко не молод и немало у него собственных забот. Нет, об этом сейчас не хочу… Мне только важно установить, что ни один ваш душевный оттенок не ускользает от меня, и потому мне лично кажется не совсем справедливым известное обвинение… Для меня вы прозрачны, как – извините изысканность сравнения – как краснеющая невеста прозрачна для взгляда опытного жениха. Не знаю, у меня что-то с дыханием, простите, сейчас пройдет. Но если я вас так близко изучил и – что таить – полюбил, крепко полюбил, – то и вы, стало быть, узнали меня, привыкли ко мне, – более того, привязались ко мне, как я к вам. Добиться такой дружбы – вот в чем заключалась первая моя задача, и, по-видимому, я разрешил ее успешно. Успешно. Сейчас будем пить чай. Не понимаю, почему не несут.

Раз я искал идиотизм Пьера, то я предположу, что это - его самоуверенность. Он почему-то считает, что у него все идет по плану. Я считаю, что в книге присутствует точка отсчета, когда Пьер себя окончательно погубил. Там же, на приеме, палач и осужденный должны были выпить вместе вино.

Глава 16

– Господа! – воскликнул хозяин, привстав и держа на уровне крахмальной груди бокал с бледно-желтым, ледянистым напитком. – Предлагаю тост за —

– Горько! – крикнул кто-то, и другие подхватили.

– …На брудершафт, заклинаю… – изменившимся голосом, тихо, с лицом, искаженным мольбой, обратился м-сье Пьер к Цинциннату, – не откажите мне в этом, заклинаю, это всегда, всегда так делается…

Цинциннат безучастно потрагивал свившиеся в косые трубочки края мокрой белой розы, которую машинально вытянул из упавшей вазы.

– Я, наконец, вправе требовать, – судорожно прошептал м-сье Пьер – и вдруг, с отрывистым, принужденным смехом, вылил из своего бокала каплю вина Цинциннату на темя, а затем окропил и себя.

Видите, Пьер не получил согласие ЦЦ на свою казнь. Что станет далее совсем очевидно, трюк с каплей вина тоже не сработал.

Часть 8. Деконструкция мира Приглашения на казнь

Спойлер

Читая опять же быстрые рецензии на книгу, читателям непонятно, был ли казнен ЦЦ или нет. Я придерживаюсь мысли, что казнь не произошла и далее приведу аргументы.

В момент, который должен следовать за отсечением головы, происходят наиболее яркие события разрушения реальности. Можно подумать, что это уже опыт человека в потустороннем мире. Но при внимательном прочтении, выясняется, что разрушение мира Приглашения происходит еще раньше. ЦЦ замечает, что крепость рушится почти на глазах, еще в Главе 19.

Глава 19

- Идем же! – взвизгнул м-сье Пьер.

Цинциннат, стараясь ничего и никого не задеть, ступая как по голому пологому льду, выбрался наконец из камеры, которой, собственно, уже не было больше.

Цинцинната повели по каменным переходам. То спереди, то сзади выскакивало обезумевшее эхо, – рушились его убежища. Часто попадались области тьмы, оттого что перегорели лампочки. М-сье Пьер требовал, чтобы шли в ногу.

Цинцинната, вдруг отвыкшего, увы, ходить, поддерживали м-сье Пьер и солдат с мордой борзой. Очень долго карабкались по лестницам, – должно быть, с крепостью случился легкий удар, ибо спускавшиеся лестницы, собственно, поднимались, и наоборот. Сызнова потянулись коридоры, но более обитаемого вида, то есть наглядно показывавшие – либо линолеумом, либо обоями, либо баулом у стены, – что они примыкают к жилым помещениям. В одном колене даже пахнуло капустой. Далее прошли мимо стеклянной двери, на которой было написано: «анцелярия», и после нового периода тьмы очутились внезапно в громком от полдневного солнца дворе.

Посадив ЦЦ в повозку, Пьер, Родриг и Роман направаились из крепости на Интересную площадь.

Глава 20

Лошадь, большим мутным глазом косясь на плоских пятнистых собак, стлавшихся у ее копыт, через силу везла вверх по Садовой, и уже толпа догоняла, – в кузов ударился еще букет. Но вот повернули направо по Матюхинской, мимо огромных развалин древней фабрики, затем по Телеграфной, уже звенящей, ноющей, дудящей звуками настраиваемых инструментов, – и дальше – по немощеному шепчущему переулку, мимо сквера, где со скамейки двое мужчин в партикулярном платье, с бородками, поднялись, увидя коляску, и, сильно жестикулируя, стали показывать на нее друг другу, – страшно возбужденные, с квадратными плечами, – и вот побежали, усиленно и угловато поднимая ноги, туда же, куда и все. За сквером белая, толстая статуя была расколота надвое, – газеты писали, что молнией.

Обратите внимание на фразу про газеты. Т.е. для того, чтобы напечаталсь газета и ее прочитал рассказчик, нужно время. Это может указаывать на то, что интенсивное разрушение мира началось даже раньше дня казни. Далее еще картина разрушения.

Глава 20

Цинциннат не хотел смотреть, но все же посмотрел. Марфинька, сидя в ветвях бесплодной яблони, махала платочком, а в соседнем саду, среди подсолнухов и мальв, махало рукавом пугало в продавленном цилиндре. Стена дома, особенно там, где прежде играла лиственная тень, странно облупилась, а часть крыши – Проехали.

Видимо еще одна статуя или та же самая. Обратите внимание на "по-моему", чее оно? Это уже рассуждает рассказчик, и, похоже, он описывает то, что видит сам на площади!

От статуи капитана Сонного оставались только ноги до бедер, окруженные розами, – очевидно, ее тоже хватила гроза. Где-то впереди духовой оркестр нажаривал марш «Голубчик». Через все небо подвигались толчками белые облака, – по-моему, они повторяются, по-моему, их только три типа, по-моему, все это сетчато и с подозрительной празеленью…

С эшафота, ЦЦ перечисляет знакомые лица и все более и более заметные признаки декораций. Эти присутствующие важны для поиска автора романа.

Но вот опять прошел в толпе гул: Родриг и Роман, спотыкаясь, пихая друг друга, пыхтя и кряхтя, неуклюже взнесли по ступеням и бухнули на доски тяжелый футляр. М-сье Пьер скинул куртку и оказался в нательной фуфайке без рукавов. Бирюзовая женщина была изображена на его белом бицепсе, а в одном из первых рядов толпы, теснившейся, несмотря на уговоры пожарных, у самого эшафота, стояла эта женщина во плоти, и ее две сестры, а также старичок с удочкой, и загорелая цветочница, и юноша с посохом, и один из шурьев Цинцинната, и библиотекарь, читающий газету, и здоровяк инженер Никита Лукич, – и еще Цинциннат заметил человека, которого каждое утро, бывало, встречал по пути в школьный сад, но не знал его имени. За этими первыми рядами следовали ряды похуже в смысле отчетливости глаз и ртов, за ними – слои очень смутных и в своей смутности одинаковых лиц, а там – отдаленнейшие уже были вовсе дурно намалеваны на заднем фоне площади. Вот повалился еще тополь.

ЦЦ положив голову по указанию Пьера должен вести счет до 10.

– Я еще ничего не делаю, – произнес м-сье Пьер с посторонним сиплым усилием, и уже побежала тень по доскам, когда громко и твердо Цинциннат стал считать: один Цинциннат считал, а другой Цинциннат уже перестал слушать удалявшийся звон ненужного счета – и с не испытанной дотоле ясностью, сперва даже болезненной по внезапности своего наплыва, но потом преисполнившей веселием все его естество, – подумал: зачем я тут? отчего так лежу – и, задав себе этот простой вопрос, он отвечал тем, что привстал и осмотрелся.

Эту сцену объяснить довольно трудно. Вот эти два Цинцинната присутсвуют сквозь весь роман.

Глава 2

С течением времени безопасных мест становилось все меньше, всюду проникало ласковое солнце публичных забот, и было так устроено окошечко в двери, что не существовало во всей камере ни одной точки, которую наблюдатель за дверью не мог бы взглядом проткнуть. Поэтому Цинциннат не сгреб пестрых газет в ком, не швырнул, – как сделал его призрак (призрак, сопровождающий каждого из нас – и тебя, и меня, и вот его, – делающий то, что в данное мгновение хотелось бы сделать, а нельзя…).

Во второй главе рассказчик вводит правило призрака. Я думаю, что его нельзя игнорировать. Обратите внимание на порядок действий.

Глава 2

У Родиона были васильковые глаза и, как всегда, чудная рыжая бородища. Это красивое русское лицо было обращено вверх к Цинциннату, который босой подошвой на него наступил, то есть призрак его наступил, сам же Цинциннат уже сошел со стула на стол.

Глава 6

– Ну что ж, – сказал Цинциннат, – пожалуйста, пожалуйста… Я все равно бессилен. – Другой Цинциннат, поменьше, плакал, свернувшись калачиком. – Завтра так завтра. Но я попрошу вас позвать.

Глава 18

Цинциннат встал, разбежался и – головой об стену, но настоящий Цинциннат сидел в халате за столом и глядел на стену, грызя карандаш, и вот, слегка зашаркав под столом, продолжал писать – чуть менее быстро:

Глава 18

Цинциннат взял одну из этих слез и попробовал на вкус: не соленая и не солодкая, – просто капля комнатной воды. Цинциннат не сделал этого.

Видите? Сначала призрак, потом ЦЦ. Т.е. если придерживаться этого порядка, то продолжает считать призрак, а ЦЦ уходит. Аргумент слабоват, особенно учитвая тот неприятнй для меня факт, что в момент, который должен наступить после отсеченичя головы - рвет библиотекаря. Однако?, я не говорил, что будет просто.

Еще один аргумент - надписи на стене в тюрьме.

Левее, почерком стремительным и чистым, без единой лишней линии: «Обратите внимание, что когда они с вами говорят —» – дальше, увы, было стерто.

Они однозначно говорят, что ЦЦ не первый заключенный, и то, что они такие же, как он. С единственным различием, что казнь они не пережили, т.к. крепость цела.

Книга оканчивается сценой безвозвратного разрушения.

Кругом было странное замешательство. Сквозь поясницу еще вращавшегося палача просвечивали перила. Скрюченный на ступеньке, блевал бледный библиотекарь. Зрители были совсем, совсем прозрачны, и уже никуда не годились, и все подавались куда-то, шарахаясь, – только задние нарисованные ряды оставались на месте. Цинциннат медленно спустился с помоста и пошел по зыбкому сору. Его догнал во много раз уменьшившийся Роман, он же Родриг.

– Что вы делаете! – хрипел он, прыгая. – Нельзя, нельзя! Это нечестно по отношению к нему, ко всем… Вернитесь, ложитесь, – ведь вы лежали, все было готово, все было кончено!

Цинциннат его отстранил, и тот, уныло крикнув, отбежал, уже думая только о собственном спасении.

Мало что оставалось от площади. Помост давно рухнул в облаке красноватой пыли. Последней промчалась в черной шали женщина, неся на руках маленького палача, как личинку. Свалившиеся деревья лежали плашмя, без всякого рельефа, а еще оставшиеся стоять, тоже плоские, с боковой тенью по стволу для иллюзии круглоты, едва держались ветвями за рвущиеся сетки неба. Все расползалось. Все падало. Винтовой вихрь забирал и крутил пыль, тряпки, крашеные щепки, мелкие обломки позлащенного гипса, картонные кирпичи, афиши; летела сухая мгла; и Цинциннат пошел среди пыли, и падших вещей, и трепетавших полотен, направляясь в ту сторону, где, судя по голосам, стояли существа, подобные ему.

Что критичесеки важно для первоначального вопроса - ЦЦ направляется к "существа, подобные ему". Для тех, кто читает Набокова, не кажется ли вам, что сейчас самое время замкнуть повествование в кольцо, как это происходит во всех его лучших романах? Этим и займемся.

Часть 9. Автор

Спойлер

В конце Части 8 я упомянул, что следуя Набокову, роман хочется закольцевать. Куда идет ЦЦ - к таким как он. Почему бы ему не рассказать им все что с ним произошло и такми образом идеально замкнув круг? Его история медленно перетекает в начало романа. Получится ничуть не хуже, чем в Даре, Пнине или Лауре. Просто тут к этому нужно дотопать самостоятельно.

Как говорилось в первой части разбора, роман Приглашение на казнь написан кем-то из персонажей. Так же упоминалось в шестой части, что сам ЦЦ не мог написать этот роман, т.к. не имеет развитого писательского навыка, хотя обладает талантом.

Композиционно, в книге отсраненно описывется Цинциннат. Роман переплетается с его рукописью и письмом жене. Автор мог бы оставаться бестелестным, если бы не сразу несколько оговорок, которые явно указывают на то, что он присутствует в мире Приглашения на казнь.

Важно. Все, что написано далее, имеет значение только в том случае, если к этому моменту вы согласны с моими выводами:

1. Все что происходит, мы видим только с точки зрения ЦЦ. По большей части - это его тюремная камера и воспоминания. Мы никогда не переносимся без ЦЦ куда-то за стены или в места, где его физические нет.

2. В романе описаны внутренние ощущения ЦЦ, которые без него самого не удалось бы добыть.

3. Рукопись ЦЦ осталась в разваливающейся крпеости, когда того повели на казнь, но в книге она присутсвует. Автору необходимо было физически ее забрать из камеры.

4. То же с письмом жене, но это я думаю не так важно.

5. Автор, судя по своим комментариям, давно живет в мире Приглашения и удачно в нем скрывается. Несмоненно, что он такой же, как и ЦЦ.

6. Автор похоже что присутсвуте на казни, что упоминается в Части 8 разбора. Это как-то обязано быть связано с теми лицами, которые ЦЦ увидел перед казнью.

Итого получается, что наиболее вероятный кандидат:
а) мог бы поговорить с ЦЦ после конца повествования;
б) присутсвует на площади;
в) имеет доступ к тюрьме или бывал там, чтобы забрать рукопись;
г) умеет хорошо писать! Роман же написан бесподобно?

Я сначала перечислю наименее подходящих кандидатов.

Эммочка

Дочь начальника тюрьмы. В форме обсурда забегает в камеру ЦЦ и играется в камере. Участвует в мучениях ЦЦ, усиливая его желание побега. В мире Приглашения ЦЦ был назаначен на худшую по мнению того общества работу - воспитывать детей калек.

Главав 2

Его нехотя отпустили, разрешив ему продолжать заниматься с детьми последнего разбора, которых было не жаль, – дабы посмотреть, что из этого выйдет. Он водил их гулять парами, играя на маленьком портативном музыкальном ящичке, вроде кофейной мельницы, – а по праздникам качался с ними на качелях: вся гроздь замирала, взлетая; пищала, ухая вниз. Некоторых он учил читать.

Видите, видимо в детях он еще видел возможность что-то исправить. Но, судя по всему, ошибался. Например ребенок его жены душил кошек. В Эммочку он хотел вселить желание помочь ему с побегом. Теоретически, она бы могла что-то написать в будущем, но я кажется нашел доказательство того, что это не может быть она. ЦЦ, думая, что его спасают, за ручку с Эммочкой пришел прямо к столу начальника тюрьмы и Пьера. Повествователь явно указывает, что про ЦЦ с тех пор она забыла.

Глава 15

Эммочка, нарочито стуча стулом, егозя и облизываясь, села за стол и, навсегда забыв Цинцинната, принялась посыпать сахаром, сразу оранжевевшим, лохматый ломоть дыни,...

Цецилия Ц.

На неожиданной встрече с ЦЦ мать выказала признаки того, что она может быть человеком. Однако ее разговор настолько убогий, что совершенно невозможно представить, чтобы она смогла бы написать хоть строчку. Видимо, жизнь в мире Приглашения и приспособленчество практически все в ней стерло, кроме неуничтожимой точки, которую увидел ЦЦ. На казнь она не пришла, т.к. страшно нервничала из-за своего решения посетить сына в тюрьме, о чем мы узнаем из второй встречи с женой, у которой мать потом просила какую-нибудь бумажку на случай допроса. Однако, это ее характеризует и с той стороны, что не смотря на последствия, она решилась увидеть сына.

Теперь о тех, кто присутствует на казни.

Женщина с татуировки Пьера и ее сестры - должны быть частью мира Приглашения, и потому я их не рассматриваю. Это должно что-то значит, но я не достаточно начитан.

Про старичка с удочкой пишется, что он "Мнимый сумасшедший, старичок из евреев, вот уже много лет удивший несуществующую рыбу в безводной реке". Почему бы и нет, я думаю не существует лучше способа прятаться, чем прикинуться поехавшим. Но нам этот челоек не подходит.

Если я ничего не упускаю, то юноша с посохом как и старичек и цветочница появились уже в последней главе, и обсуждать особо нечего, т.к. повествователь о них ничего не пишет.

Инженер Никита Лукич. Про него известно слишком мало. Ничего не намекает на то, что он умеет писать.

Шурин

С шуриным интереснее. Впервые появляется, когда, семья жены пришла в камеру повидаться с ЦЦ, вместе со шкафами, столом, кроватью, фотографией умерших родственников и ухожором жены....

Глава 9

...
Примятые звуки постепенно начинали расправляться. Брат Марфиньки, брюнет, прочистил горло и пропел вполголоса: «Mali è trano t’amesti…» – осекся и посмотрел на брата, который сделал страшные глаза.
...
– Возьми-ка слово «ропот», – говорил Цинциннату его шурин, остряк, – и прочти обратно. А? Смешно получается? Да, брат, – втяпался ты в историю. В самом деле, как это тебя угораздило?
...

– Знаешь что, – жарко дыша, говорил шурин, – послушайся друга муругого. Покайся, Цинциннатик. Ну сделай одолжение. Авось еще простят? А? Подумай, как это неприятно, когда башку рубят. Что тебе стоит? Ну покайся – не будь остолопом.
....

Хоть он и уговаривает ЦЦ покаиться, я думаю, что его мотивация это - жалость. Шурин следующий раз появится как официант на банкете перед казнью ЦЦ.

Глвава 17

– Ну что, Цинциннатик, боязно? – участливым полушепотом спросил один из сверкающих слуг, наливая вино Цинциннату; он поднял глаза; это был его шурин-остряк. – Боязно, поди? Вот хлебни винца до венца…
– Это что такое? – холодно осадил болтуна м-сье Пьер, и тот, горбатясь, проворно отступил – и вот уже наклонялся со своей бутылкой над плечом следующего гостя.

В пользу Шурина говорит то, что он остряк... Против него то, что он никак не связан с тюрьмой.

Библиотекарь

С Библиотекарем - наиболее интересно.

Глава 4

Это был здоровенного роста, но болезненного вида мужчина, бледный, с тенью у глаз, с плешью, окруженной темным венцом волос, с длинным станом в синей фуфайке, местами выцветшей и с кубовыми заплатами на локтях. Он держал руки в карманах узких, как смерть, штанов, сжав под мышкой большую, переплетенную в черную кожу книгу. Цинциннат уже раз имел удовольствие видеть его.

В Тюрьме неожиданно находится самая полная библиотека, откуда ЦЦ заказывает книги. В общении библиотекарь себя никак не выдал. Но есть важная деталь. Я ни разу в книге не встретил, чтобы кто-то с кем-то поругался. А тут целый скандал.

Главав 7

Директор собрался опять грохнуть, но тут дверь отворилась и появился мрачный, длинный библиотекарь с кипой книг под мышкой. Горло у него было обмотано шерстяным шарфом. Ни с кем не поздоровавшись, он свалил книги на койку, – над ними в воздухе на мгновение повисли стереометрические призраки этих книг, построенные из пыли, – повисли, дрогнули и рассеялись.

– Постойте, – сказал Родриг Иванович, – вы, кажется, незнакомы.

Библиотекарь не глядя кивнул, а учтивый м-сье Пьер приподнялся со стула.
...
Да не уходите вы…

– Задумайте одну из этих карт, – с комической важностью произнес м-сье Пьер; стасовал; выбросил пятерку пик.

– Нет, – сказал библиотекарь и вышел.

М-сье Пьер пожал кругленьким плечом.

– Я сейчас вернусь, – пробормотал директор и вышел тоже.
...
– Может быть, вам, м-сье Пьер, пригодится, – сказал он, подал шарф, сел, шумно, как лошадь, отсапал и стал рассматривать большой палец, с конца которого серпом торчал полусорванный ноготь.

Перед самым концом ЦЦ замечает в библиотекаре что-то необычное.

Глава 16

Но почти тотчас явился к Цинциннату еще один гость, библиотекарь, пришедший забрать книги. Его длинное, бледное лицо в ореоле пыльно-черных волос вокруг плеши, длинный дрожащий стан в синеватой фуфайке, длинные ноги в куцых штанах, – все это вместе производило странное, болезненное впечатление, точно его прищемили и выплющили. Цинциннату, однако, сдавалось, что, вместе с пылью книг, на нем осел налет чего-то отдаленно человеческого.

– Вы, верно, слышали, – сказал Цинциннат, – послезавтра – мое истребление. Больше не буду брать книг.

– Больше не будете, – подтвердил библиотекарь.

Цинциннат продолжал:

– Мне хочется выполоть несколько сорных истин. У вас есть время? Я хочу сказать, что теперь, когда знаю в точности… Какая была прелесть в том самом неведении, которое так меня удручало… Книг больше не буду…

– Что-нибудь мифологическое? – предложил библиотекарь.

– Нет, не стоит. Мне как-то не до чтения.

– Некоторые берут, – сказал библиотекарь.

– Да, я знаю, но право – не стоит.

– На последнюю ночь, – с трудом докончил свою мысль библиотекарь.

– Вы сегодня страшно разговорчивы, – усмехнулся Цинциннат. – Нет, унесите все это. «Quercus»’a я одолеть не мог! Да, кстати: тут мне ошибкой… эти томики… по-арабски, что ли… я, увы, не успел изучить восточные языки.

– Досадно, – сказал библиотекарь.

– Ничего, душа наверстает. Постойте, не уходите еще. Я хоть и знаю, что вы только так – переплетены в человечью кожу, все же… довольствуюсь малым… Послезавтра —

Но, дрожа, библиотекарь ушел.

Вот важнейший пруф. Фраза от лица рассказчика.

Главав 6

(а ведь это выродившиеся потомки машин прошлого, тех великолепных лаковых раковин… почему я вспомнил? да – снимки в журнале);

Каком журнале?

Глава 3

– Хорошо. Тогда я потом передам каталог Родиону. Вот, можете забрать… Эти журналы древних – прекрасны, трогательны… С этим тяжелым томом я, знаете, как с грузом, пошел на дно времен. Пленительное ощущение.

– Нет, – сказал библиотекарь.

– Принесите мне еще, я выпишу, какие годы. И роман какой-нибудь, поновее. Вы уже уходите? Вы взяли все?
...

ЦЦ и рассказчик говорят об одном и том же журнале.

Я лично считаю, что у библиотекаря, есть все возможности написать книгу:
- самостоятельно развиваться читая книги и не привлекая внимания;
- иметь доступ к Цицнциннату в тюрьме;
- забрать его рукописи;
- присутсвовать на казни;

Что мне не нравится - так это его болезненность. Да он скоро развалится. Словно рассказчик издевается надо мной, набросав очевидных улик, а тем временем спрятав настоящего автора в другом рукаве.

Но вот Шурин... он же соболезнует Цинциннату. И автор романа часто соболезнует. Вспомните.

Глава 11

довольно, довольно, – не ходи больше, ляг на койку, Цинциннат, так, чтобы не возбуждать, не раздражать, – и действительно, почувствовав хищный порыв взгляда сквозь дверь, Цинциннат ложился или садился за стол...

А вот эта цитата. Будто автор присуствует вместе с семьей Марфеньки в камере ЦЦ.

Глава 9

И снова день открылся гулом голосов. Родион угрюмо распоряжался, ему помогали еще трое служителей. На свидание явилась вся семья Марфиньки, со всею мебелью. Не так, не так воображали мы эту долгожданную встречу… Как они вваливались!

Может это все же Шурин, а не библиотекарь?

Отец Цинцинната

Есть "и еще Цинциннат заметил человека, которого каждое утро, бывало, встречал по пути в школьный сад, но не знал его имен". Но про него ничего не известно. Логично предположить, что вместо того, чтобы один раз упомянуть отца, и один раз - неизвестного человека, просто упомянуть отца дважды, но подчеркнув, что Цинциннату он неизвестен. К сожалению, разбирать тут больше нечего.

Часть 10. Послесловие

Спойлер

Можно ли сделать какой-то однозначный вывод? Сложно сказать. Чем дольше работаешь с текстом, тем больше и больше из него лезет смыслов. Весь этот разбор наверное в 3 раза больше, чем я планировал изначально. Столько же раз я менял свою точку зрения. Хуже всего то, что если продолжить, то все снова перевернется, а я сильно устал. Взявшись за разбор, целый месяц мучаюсь мыслями о книге и пытаюсь связать все воедино. Удобно читать Набокова, текст льется как вода. Но стоит только попробовать пересказать мысль самому, как все рушится и вскрывается полное непонимание множества связующих элементов.

Впервые решив сделать разбор, я не прибегал к помощи других материалов. Хотелось узнать, что я могу извлечь из текста собственными силами. Задумка родилась сама по себе. Но теперь, я готов выслушать чужое мнение. Пожалуйста делитесь. Может я не прав, но хочется, чтобы мнение было своим. Тренажерный зал для мозга. Кто по-вашему написал Приглашение на казнь?

Приложения. Правила тюрьмы

Спойлер

Глава 4

1. Безусловно воспрещается покидать здание тюрьмы.
2. Кротость узника есть украшение темницы.
3. Убедительно просят соблюдать тишину между часом и тремя ежедневно.
4. Воспрещается приводить женщин.
5. Петь, плясать и шутить со стражниками дозволяется только по общему соглашению и в известные дни.
6. Желательно, чтобы заключенный не видел вовсе, а в противном случае тотчас сам пресекал ночные сны, могущие быть по содержанию своему несовместимыми с положением и званием узника, каковы: роскошные пейзажи, прогулки со знакомыми, семейные обеды, а также половое общение с особами, в виде реальном и состоянии бодрствования не подпускающими данного лица, которое посему будет рассматриваться законом как насильник.
7. Пользуясь гостеприимством темницы, узник, в свою очередь, не должен уклоняться от участия в уборке и других работах тюремного персонала постольку, поскольку таковое участие будет предложено ему.
8. Дирекция ни в коем случае не отвечает за пропажу вещей, равно как и самого заключенного.

Глава 11
Надписи на стенах были теперь замазаны. Исчезло и расписание правил.

Приложения. Рукопись

Спойлер

Глава 4

А может быть, – подумал Цинциннат, – я неверно толкую эти картинки. Эпохе придаю свойства ее фотографии. Это богатство теней, и потоки света, и лоск загорелого плеча, и редкостное отражение, и плавные переходы из одной стихии в другую, – все это, быть может, относится только к снимку, к особой светописи, к особым формам этого искусства, и мир на самом деле вовсе не был столь изгибист, влажен и скор, – точно так же, как наши нехитрые аппараты по-своему запечатлевают наш сегодняшний наскоро сколоченный и покрашенный мир.

А может быть (быстро начал писать Цинциннат на клетчатом листе), я неверно толкую… Эпохе придаю… Это богатство… Потоки… Плавные переходы… И мир был вовсе… Точно так же, как наши… Но разве могут домыслы эти помочь моей тоске? Ах, моя тоска, – что мне делать с тобой, с собой? Как смеют держать от меня в тайне… Я, который должен пройти через сверхмучительное испытание, я, который для сохранения достоинства хотя бы наружного (дальше безмолвной бледности все равно не пойду, – все равно не герой…) должен во время этого испытания владеть всеми своими способностями, я, я… медленно слабею… неизвестность ужасна, – ну, скажите мне наконец… Так нет, замирай каждое утро… Между тем, знай я, сколько осталось времени, я бы кое-что… Небольшой труд… запись проверенных мыслей… Кто-нибудь когда-нибудь прочтет и станет весь как первое утро в незнакомой стране. То есть я хочу сказать, что я бы его заставил вдруг залиться слезами счастья, растаяли бы глаза, – и, когда он пройдет через это, мир будет чище, омыт, освежен. Но как мне приступить к писанию, когда не знаю, успею ли, а в том-то и мучение, что говоришь себе: вот вчера успел бы, – и опять думаешь: вот и вчера бы… И вместо нужной, ясной и точной работы, вместо мерного подготовления души к минуте утреннего вставания, когда… ведро палача, когда подадут тебе, душа, умыться… так, вместо этого, невольно предаешься банальной, безумной мечте о бегстве, – увы, о бегстве… Когда она примчалась сегодня, топая и хохоча, – то есть я хочу сказать… Нет, надобно все-таки что-нибудь запечатлеть, оставить. Я не простой… я тот, который жив среди вас… Не только мои глаза другие, и слух, и вкус, – не только обоняние, как у оленя, а осязание, как у нетопыря, – но главное: дар сочетать все это в одной точке… Нет, тайна еще не раскрыта, – даже это – только огниво, – и я не заикнулся еще о зарождении огня, о нем самом. Моя жизнь. Когда-то в детстве, на далекой школьной поездке, отбившись от прочих, – а может быть, мне это приснилось, – я попал знойным полднем в сонный городок, до того сонный, что, когда человек, дремавший на завалинке под яркой беленой стеной, наконец встал, чтобы проводить меня до околицы, его синяя тень на стене не сразу за ним последовала… о, знаю, знаю, что тут с моей стороны был недосмотр, ошибка, что вовсе тень не замешкалась, а просто, скажем, зацепилась за шероховатость стены… – но вот что я хочу выразить: между его движением и движением отставшей тени, – эта секунда, эта синкопа, – вот редкий сорт времени, в котором живу, – пауза, перебой, – когда сердце как пух… И еще я бы написал о постоянном трепете… и о том, что всегда часть моих мыслей теснится около невидимой пуповины, соединяющей мир с чем-то, – с чем, я еще не скажу… Но как мне писать об этом, когда боюсь не успеть и понапрасну разбередить… Когда она сегодня примчалась, – еще ребенок, – вот что хочу сказать, – еще ребенок, с какими-то лазейками для моей мысли, – я подумал словами древних стихов – напоила бы сторожей… спасла бы меня. Кабы вот таким ребенком осталась, а вместе повзрослела, поняла, – и вот удалось бы: горящие щеки, черная ветреная ночь, спасение, спасение… И напрасно я повторяю, что в мире нет мне приюта… Есть! Найду я! В пустыне цветущая балка! Немного снегу в тени горной скалы! А ведь это вредно – то, что делаю, – я и так слаб, а разжигаю себя, уничтожаю последние свои силы. Какая тоска, ах, какая… И мне ясно, что я еще не снял самой последней пленки со своего страха.

Глава 5

Свидание, свидание, – писал Цинциннат, – означает, по всей вероятности, что мое ужасное утро уже близко. Послезавтра, вот в это время, моя камера будет пуста. Но я счастлив, что тебя увижу. Мы поднимались к мастерским по двум разным лестницам, мужчины по одной, женщины по другой, – но сходились на предпоследней площадке. Я уже не могу собрать Марфиньку в том виде, в каком встретил ее в первый раз, но, помнится, сразу заметил, что она приоткрывает рот за секунду до смеха, – и круглые карие глаза, и коралловые сережки, – ах, как хотелось бы сейчас воспроизвести ее такой, совсем новенькой и еще твердой, – а потом постепенное смягчение, – и складочка между щекой и шеей, когда она поворачивала голову ко мне, уже потеплевшая, почти живая. Ее мир. Ее мир состоит из простых частиц, просто соединенных; простейший рецепт поваренной книги сложнее, пожалуй, этого мира, который она, напевая, печет, – каждый день для себя, для меня, для всех. Но откуда, – еще тогда, в первые дни, – откуда злость и упрямство, которые вдруг… Мягкая, смешная, теплая, и вдруг… Сначала мне казалось, что это она нарочно: показывает, что ли, как другая на ее месте остервенела бы, заупрямилась. Как же я был удивлен, когда оказалось, что это она сама и есть! Из-за какой ерунды, – глупая моя, какая голова маленькая, если прощупать сквозь все русое, густое, которому она умеет придать невинную гладкость, с девическим переливом на темени. “Жонка у вас – тишь да гладь, а кусачая”, – сказал мне ее первый, незабвенный любовник, причем подлость в том, что эпитет – не в переносном… она действительно в известную минуту… одно из тех воспоминаний, которые надо сразу гнать от себя, иначе одолеет, заломает. “Марфинька сегодня опять…” – а однажды я видел, я видел, я видел – с балкона, – я видел, – и с тех пор никогда не входил ни в одну комнату без того, чтобы не объявить издали о своем приближении – кашлем, бессмысленным восклицанием. Как страшно было уловить тот изгиб, ту захлебываюшуюся торопливость, – все то, что было моим в тенистых тайниках Тамариных Садов, – а потом мною же утрачено. Сосчитать, сколько было у нее… Вечная пытка: говорить за обедом с тем или другим ее любовником, казаться веселым, щелкать орехи, приговаривать, – смертельно бояться нагнуться, чтобы случайно под столом не увидеть нижней части чудовища, верхняя часть которого, вполне благообразная, представляет собою молодую женщину и молодого мужчину, видных по пояс за столом, спокойно питающихся и болтающих, – а нижняя часть это – четырехногое нечто, свивающееся, бешеное… Я опустился в ад за оброненной салфеткой. Марфинька потом о себе говаривала (в этом же самом множественном числе): “Нам очень стыдно, что нас видели”, – и надувала губы. И все-таки: я тебя люблю. Я тебя безысходно, гибельно, непоправимо… Покуда в тех садах будут дубы, я буду тебя… Когда тебе наглядно доказали, что меня не хотят, от меня сторонятся, – ты удивилась, как это ты ничего не заметила сама, – а ведь от тебя было так легко скрывать! Я помню, как ты умоляла меня исправиться, совершенно не понимая, в сущности, что именно следовало мне в себе исправить и как это, собственно, делается, и до сих пор ты ничего не понимаешь, не задумываясь над тем, понимаешь ли или нет, а когда удивляешься, то удивляешься почти уютно. Но когда судебный пристав стал обходить со шляпой публику, ты все-таки свою бумажку бросила в нее.

Глава 8

Нынче восьмой день (писал Цинциннат карандашом, укоротившимся более чем на треть), и я еще не только жив, то есть собою обло[27] ограничен и затмен, но, как и всякий смертный, смертного своего предела не ведаю и могу применить к себе общую для всех формулу: вероятность будущего уменьшается в обратной зависимости от его умозримого удаления. Правда, в моем случае осторожность велит орудовать только очень небольшими цифрами, – но ничего, ничего, я жив. На меня этой ночью, – и случается так не впервые, – нашло особенное: я снимаю с себя оболочку за оболочкой, и наконец… не знаю, как описать, – но вот что знаю: я дохожу путем постепенного разоблачения до последней, неделимой, твердой, сияющей точки, и эта точка говорит: я есмь! – как перстень с перлом в кровавом жиру акулы, – о мое верное, мое вечное… и мне довольно этой точки, – собственно, больше ничего не надо. Быть может, гражданин столетия грядущего, поторопившийся гость (хозяйка еще и не вставала), быть может, просто так – ярмарочный монстр в глазеющем, безнадежно-праздничном мире, – я прожил мучительную жизнь, и это мучение хочу изложить, – но все боюсь, что не успею. С тех пор, как помню себя, – а помню себя с беззаконной зоркостью, – собственный сообщник, который слишком много знает о себе, а потому опасен, а потому… Я исхожу из такого жгучего мрака, таким вьюсь волчком, с такой толкающей силой, пылом, – что до сих пор ощущаю (порою во сне, порою погружаясь в очень горячую воду) тот исконный мой трепет, первый ожог, пружину моего я. Как я выскочил, – скользкий, голый! Да, из области, другим заказанной и недоступной, да, я кое-что знаю, да… но даже теперь, когда все равно кончено, даже теперь – Боюсь ли кого соблазнить? Или ничего не получится из того, что хочу рассказать, а лишь останутся черные трупы удавленных слов, как висельники… вечерние очерки глаголей, воронье… Мне кажется, что я бы предпочел веревку, оттого что достоверно и неотвратимо знаю, что будет топор; выигрыш времени, которое сейчас настолько мне дорого, что я ценю всякую передышку, отсрочку… я имею в виду время мысли, – отпуск, который даю своей мысли для дарового путешествия от факта к фантазии – и обратно… Я еще многое имею в виду, но неумение писать, спешка, волнение, слабость… Я кое-что знаю. Я кое-что знаю. Но оно так трудно выразимо! Нет, не могу… хочется бросить, – а вместе с тем – такое чувство, что, кипя, поднимаешься как молоко, что сойдешь с ума от щекотки, если хоть как-нибудь не выразишь. О нет, – я не облизываюсь над своей личностью, не затеваю со своей душой жаркой возни в темной комнате; никаких, никаких желаний, кроме желания высказаться – всей мировой немоте назло. Как мне страшно. Как мне тошно. Но меня у меня не отнимет никто. Мне страшно, – и вот я теряю какую-то нить, которую только что так ощутимо держал. Где она? Выскользнула! Дрожу над бумагой, догрызаюсь до графита, горбом стараюсь закрыться от двери, через которую сквозной взгляд колет меня в затылок, – и кажется, вот-вот все скомкаю, разорву… Ошибкой попал я сюда – не именно в темницу, – а вообще в этот страшный, полосатый мир: порядочный образец кустарного искусства, но в сущности – беда, ужас, безумие, ошибка, – и вот обрушил на меня свой деревянный молот исполинский резной медведь. А ведь с раннего детства мне снились сны… В снах моих мир был облагорожен, одухотворен; люди, которых я наяву так боялся, появлялись там в трепетном преломлении, словно пропитанные и окруженные той игрой воздуха, которая в зной дает жизнь самим очертаниям предметов; их голоса, поступь, выражение глаз и даже выражение одежды – приобретали волнующую значительность; проще говоря: в моих снах мир оживал, становясь таким пленительно важным, вольным и воздушным, что потом мне уже бывало тесно дышать прахом нарисованной жизни. К тому же я давно свыкся с мыслью, что называемое снами есть полудействительность, обещание действительности, ее преддверие и дуновение, то есть что они содержат в себе, в очень смутном, разбавленном состоянии, – больше истинной действительности, чем наша хваленая явь, которая, в свой черед, есть полусон, дурная дремота, куда извне проникают, странно, дико изменяясь, звуки и образы действительного мира, текущего за периферией сознания, – как бывает, что во сне слышишь лукавую, грозную повесть, потому что шуршит ветка по стеклу, или видишь себя проваливающимся в снег, потому что сползает одеяло. Но как я боюсь проснуться! Как боюсь того мгновения, вернее: половины мгновения, – уже тогда срезанного, когда, по-дровосечному гакнув – А чего же бояться? Ведь для меня это уже будет лишь тень топора, и низвергающееся “ать” не этим слухом услышу. Все-таки боюсь! Так просто не отпишешься. Да и нехорошо, что мою мысль все время засасывает дыра в будущем, – хочу я о другом, хочу другое пояснить… но пишу я темно и вяло, как у Пушкина поэтический дуэлянт. У меня, кажется, скоро откроется третий глаз сзади, на шее, между моих хрупких позвонков: безумное око, широко отверстое, с дышащей зеницей и розовыми извилинами на лоснистом яблоке. Не тронь! Даже – сильнее, с сипотой: не трожь! Я все предчувствую! И часто у меня звучит в ушах мой будущий всхлип и страшный клокочущий кашель, которым исходит свежеобезглавленный. Но все это – не то, и мое рассуждение о снах и яви – тоже не то… Стой! Вот опять чувствую, что сейчас выскажусь по-настоящему, затравлю слово. Увы, никто не учил меня этой ловитве, и давно забыто древнее врожденное искусство писать, когда оно в школе не нуждалось, а загоралось и бежало как пожар, – и теперь оно кажется таким же невозможным, как музыка, некогда извлекаемая из чудовищной рояли, которая проворно журчала или вдруг раскалывала мир на огромные, сверкающие, цельные куски, – я-то сам так отчетливо представляю себе все это, но вы – не я, вот в чем непоправимое несчастье.

Не умея писать, но преступным чутьем догадываясь о том, как складывают слова, как должно поступить, чтобы слово обыкновенное оживало, чтобы оно заимствовало у своего соседа его блеск, жар, тень, само отражаясь в нем и его тоже обновляя этим отражением, – так что вся строка – живой перелив; догадываясь о таком соседстве слов, я, однако, добиться его не могу, а это-то мне необходимо для несегодняшней и нетутошней моей задачи. Не тут! Тупое “тут”, подпертое и запертое четою “твердо”[28], темная тюрьма, в которую заключен неуемно воющий ужас, держит меня и теснит. Но какие просветы по ночам, какое – Он есть, мой сонный мир, его не может не быть, ибо должен же существовать образец, если существует корявая копия. Сонный, выпуклый, синий, он медленно обращается ко мне. Это как будто в пасмурный день валяешься на спине с закрытыми глазами, – и вдруг трогается темнота под веками, понемножку переходит в томную улыбку, а там и в горячее ощущение счастья, и знаешь: это выплыло из-за облаков солнце. Вот с такого ощущения начинается мой мир: постепенно яснеет дымчатый воздух, – и такая разлита в нем лучащаяся, дрожащая доброта, так расправляется моя душа в родимой области. – Но дальше, дальше? – да, вот черта, за которой теряю власть… Слово, извлеченное на воздух, лопается, как лопаются в сетях те шарообразные рыбы, которые дышат и блистают только на темной, сдавленной глубине. Но я делаю последнее усилие, и вот, кажется, добыча есть, – о, лишь мгновенный облик добычи! Там – неподражаемой разумностью светится человеческий взгляд; там на воле гуляют умученные тут чудаки; там время складывается по желанию, как узорчатый ковер, складки которого можно так собрать, чтобы соприкоснулись любые два узора на нем, – и вновь раскладывается ковер, и живешь дальше, или будущую картину налагаешь на прошлую, без конца, без конца, – с ленивой, длительной пристальностью женщины, подбирающей кушак к платью, – и вот она плавно двинулась по направлению ко мне, мерно бодая бархат коленом, – все понявшая и мне понятная – Там, там – оригинал тех садов, где мы тут бродили, скрывались; там все поражает своею чарующей очевидностью, простотой совершенного блага; там все потешает душу, все проникнуто той забавностью, которую знают дети; там сияет то зеркало, от которого иной раз сюда перескочит зайчик… И все это – не так, не совсем так, – и я путаюсь, топчусь, завираюсь, – и чем больше двигаюсь и шарю в воде, где ищу на песчаном дне мелькнувший блеск, тем мутнее вода, тем меньше вероятность, что найду, схвачу. Нет, я еще ничего не сказал или сказал только книжное… и в конце концов следовало бы бросить, и я бросил бы, ежели трудился бы для кого-либо сейчас существующего, но так как нет в мире ни одного человека, говорящего на моем языке; или короче: ни одного человека, говорящего; или еще короче: ни одного человека, то заботиться мне приходится только о себе, о той силе, которая нудит высказаться. Мне холодно, я ослаб, мне страшно, затылок мой мигает и жмурится, и снова безумно-пристально смотрит, – но все-таки – я, как кружка к фонтану, цепью прикован к этому столу, – и не встану, пока не выскажусь… Повторяю (ритмом повторных заклинаний, набирая новый разгон), повторяю: кое-что знаю, кое-что знаю, кое-что— Еще ребенком, еще живя в канареечно-желтом, большом, холодном доме, где меня и сотни других детей готовили к благополучному небытию взрослых истуканов, в которые ровесники мои без труда, без боли все и превратились; еще тогда, в проклятые те дни, среди тряпичных книг, и ярко расписанных пособий, и проникающих душу сквозняков, – я знал без узнавания, я знал без удивления, я знал, как знаешь себя, я знал то, что знать невозможно, – знал, пожалуй, еще яснее, чем знаю сейчас. Ибо замаяла меня жизнь: постоянный трепет, утайка знания, притворство, страх, болезненное усилие всех нервов – не сдать, не прозвенеть… и до сих пор у меня еще болит то место памяти, где запечатлелось самое начало этого усилия, то есть первый раз, когда я понял, что вещи, казавшиеся мне естественными, на самом деле запретны, невозможны, что всякий помысел о них преступен. Хорошо же запомнился тот день! Должно быть, я тогда только что научился выводить буквы, ибо вижу себя с тем медным колечком на мизинце, которое надевалось детям, умеющим уже списывать слова с куртин[29] в школьном саду, где петунии, флоксы и бархатцы образовали длинные изречения. Я сидел с ногами на низком подоконнике и смотрел сверху, как на газоне сада мои сверстники, в таких же долгих розовых рубашках, в какой был я, взявшись за руки, кружатся около столба с лентами. Был ли я наказан? Нет, вернее, неохота других детей принимать меня в игру и смертельное стеснение, стыд, тоска, которые я сам ощущал, присоединяясь к ним, заставили меня предпочесть этот белый угол подоконника, резко ограниченный тенью полуотворенной рамы. До меня доносились восклицания, требуемые игрой, повелительно-звонкий голос рыжей гички[30], я видел ее локоны и очки, – и с брезгливым ужасом, никогда не покидавшим меня, наблюдал, как самых маленьких она подталкивала, чтобы они вертелись шибче. И эта учительница, и полосатый столб, и белые облака, пропускавшие скользящее солнце, которое вдруг проливало такой страстный, ищущий чего-то свет, так искрометно повторялось в стекле откинутой рамы… Словом, я чувствовал такой страх и грусть, что старался потонуть в себе самом, там притаиться, точно хотел затормозить и выскользнуть из бессмысленной жизни, несущей меня. В это время в конце каменной галереи, где я находился, появился старейший из воспитателей – имени его не помню, – толстый, потный, с мохнатой черной грудью, – отправлялся купаться. Еще издали крикнув мне голосом, преувеличенным акустикой, чтобы я шел в сад, он быстро приблизился, взмахнул полотенцем. В печали, в рассеянии, бесчувственно и невинно, – вместо того чтобы спуститься в сад по лестнице (галерея находилась в третьем этаже), – я, не думая о том, что делаю, но, в сущности, послушно, даже смиренно, прямо с подоконника сошел на пухлый воздух и, – ничего не испытав особенного, кроме полуощущения босоты (хотя был обут), – медленно двинулся, естественнейшим образом ступил вперед, все так же рассеянно посасывая и разглядывая палец, который утром занозил… но вдруг необыкновенная, оглушительная тишина вывела меня из раздумья, – я увидел внизу поднятые ко мне, как бледные маргаритки, лица оцепеневших детей и как бы падавшую навзничь гичку, увидел и кругло остриженные кусты, и еще не долетевшее до газона полотенце, увидел себя самого – мальчика в розовой рубашке, застывшего стоймя среди воздуха, – увидел, обернувшись, в трех воздушных от себя шагах только что покинутое окно и протянувшего мохнатую руку, в зловещем изумлении —

(Тут, к сожалению, погас в камере свет, – он тушился Родионом ровно в десять.)

Главав 18

Прилег, не спал, только продрог, и теперь – рассвет (быстро, нечетко, слов не кончая, – как бегущий оставляет след неполной подошвы, – писал Цинциннат), теперь воздух бледен, и я так озяб, что, мне кажется, отвлеченное понятие “холод” должно иметь форму моего тела, и сейчас за мною придут. Мне совестно, что я боюсь, а боюсь я дико, – страх, не останавливаясь ни на минуту, несется с грозным шумом сквозь меня, как поток, и тело дрожит, как мост над водопадом, и нужно очень громко говорить, чтобы за шумом себя услышать. Мне совестно, душа опозорилась, – это ведь не должно бы, не должно бы было быть, было бы быть, – только на коре русского языка могло вырасти это грибное губье сослагательного, – о, как мне совестно, что меня занимают, держат душу за полу, вот такие подробы, подрости, лезут, мокрые, прощаться, лезут какие-то воспоминания: я, дитя, с книгой, сижу у бегущей с шумом воды на припеке, и вода бросает колеблющийся блеск на ровные строки старых, старых стихов, – о, как на склоне, – ведь я знаю, что этого не надо, – и суеверней! – ни воспоминаний, ни боязни, ни этой страстной икоты: и суеверней! – и я так надеялся, что будет все прибрано, все просто и чисто. Ведь я знаю, что ужас смерти – это только так, безвредное, – может быть, даже здоровое для души – содрогание, захлебывающийся вопль новорожденного или неистовый отказ выпустить игрушку, – и что живали некогда в вертепах, где звон вечной капели и сталактиты, смерторадостные мудрецы, которые – большие путаники, правда, – а по-своему одолели, – и хотя я все это знаю, и еще знаю одну главную, главнейшую вещь, которой никто здесь не знает, – все-таки смотрите, куклы, как я боюсь, как все во мне дрожит, и гудит, и мчится, – и сейчас придут за мной, и я не готов, мне совестно…»

«Сохраните эти листы, – не знаю, кого прошу, – но: сохраните эти листы, – уверяю вас, что есть такой закон, что это по закону, справьтесь, увидите! – пускай полежат, – что вам от этого сделается? – а я так, так прошу, – последнее желание, – нельзя не исполнить. Мне необходима хотя бы теоретическая возможность иметь читателя, а то, право, лучше разорвать. Вот это нужно было высказать. Теперь пора собираться».

«Словау меня топчутся на месте, – писал Цинциннат. – Зависть к поэтам. Как хорошо, должно быть, пронестись по странице и прямо со страницы, где остается бежать только тень, – сняться – и в синеву. Неопрятность экзекуции, всех манипуляций, до и после. Какое холодное лезвие, какое гладкое топорище. Наждачной бумажкой. Я полагаю, что боль расставания будет красная, громкая. Написанная мысль меньше давит, хотя иная – как раковая опухоль: выразишь, вырежешь, и опять нарастает хуже прежнего. Трудно представить себе, что сегодня утром, через час или два—

Глава 19

Все сошлось, – писал он, – то есть все обмануло, – все это театральное, жалкое, – посулы ветреницы, влажный взгляд матери, стук за стеной, доброхотство соседа, наконец – холмы, подернувшиеся смертельной сыпью… Все обмануло, сойдясь, все. Вот тупик тутошней жизни, – и не в ее тесных пределах надо было искать спасения. Странно, что я искал спасения. Совсем как человек, который сетовал бы, что недавно во сне потерял вещь, которой у него на самом деле никогда не было, или надеялся бы, что завтра ему приснится ее нахождение. Так создается математика; есть у нее свой губительный изъян. Я его обнаружил. Я обнаружил дырочку в жизни, – там, где она отломилась, где была спаяна некогда с чем-то другим, по-настоящему живым, значительным и огромным, – какие мне нужны объемистые эпитеты, чтобы их налить хрустальным смыслом… – лучше не договаривать, а то опять спутаюсь. В этой непоправимой дырочке завелась гниль, – о, мне кажется, что все-таки выскажу все – о сновидении, соединении, распаде, – нет, опять соскользнуло, – у меня лучшая часть слов в бегах и не откликаются на трубу, а другие – калеки. Ах, знай я, что так долго еще останусь тут, я бы начал с азов и, постепенно, столбовой дорогой связных понятий, дошел бы, довершил бы, душа бы обстроилась словами… Все, что я до сих пор тут написал, – только пена моего волнения, пустой порыв, – именно потому, что я так торопился. Но теперь, когдая закален, когда меня почти не пугает —

«– смерть», – продолжая фразу, написал он на нем, – но сразу вычеркнул это слово; следовало – иначе, точнее: казнь, что ли, боль, разлука – как-нибудь так;

Прежде всего концом метлы он выбил целиком в глубине окна решетку; донеслось, как бы из пропасти, далекое, слабое «ура», – и в камеру дохнул свежий воздух, – листы со стола слетели

...

– Кое-что дописать, – прошептал полувопросительно Цинциннат, но потом сморщился, напрягая мысль, и вдруг понял, что, в сущности, все уже дописано.

Приложения. Надписи на стене

Спойлер

Глава 2

«Бытие безымянное, существенность беспредметная…» – прочел Цинциннат на стене там, где дверь, отпахиваясь, прикрывала стену.

«Вечные именинники, мне вас —» – написано было в другом месте.

Левее, почерком стремительным и чистым, без единой лишней линии: «Обратите внимание, что когда они с вами говорят —» – дальше, увы, было стерто.

Рядом – корявыми детскими буквами: «Писателей буду штрафовать» – и подпись: директор тюрьмы.

Еще можно было разобрать одну ветхую и загадочную строк)?: «Смерьте до смерти, – потом будет поздно».

Там, сбоку, тем же чистым презрительным почерком, как одна из полустертых фраз, читанных давеча, было написано: «Ничего не видать, я пробовал тоже».

Глава 11
Надписи на стенах были теперь замазаны. Исчезло и расписание правил.

 

Спасибо за такой подробный разбор! Даже не представляю какого количества энергии все это стоило.
Всегда нравился твой слог, приятно читать. Несколько раз пишешь "недостаточно начитан", будто нарываешься на комплимент Начитан сильно больше остальных! И здорово, что так увлечен, а читаешь не автоматом, "букавки".
Расскажи, почему ты так тяготеешь именно к Набокову? Чем он тебе нравится, что цепляет, зачем столько сил на размышления и поиск? Не хочу показаться идиотом, но не увидел в твоем разборе хотя бы мелких отсылок к судьбе Набокова и того, что для него было важно в его жизни. Каков его стиль/амплуа/реноме? О чем он пишет глобально? Какую мысль он несет? Перещелк для своих в скрытых слоях, а на поверхности просто интересный абсурд для обывателя? Разве сильные произведения не зарождаются в голове писателя как квинтэссенция его мнений относительно какого-то глобального вопроса или жизненных ситуаций, которые он наконец переварил и готов озвучить в книге? Отсюда тесная связь его судьбы, или семьи. У него глубокие корни в РИ, великие предки, эмиграция, а еще погибший брат в нацистком концлагере - никаких параллелей с этим нет в его вещах?
Как минимум меня ты подбил купить книгу, хоть и электронную (разве это важно? главное желание) Буду читать, но ничего не обещаю.

 

Благодарю! Тема не спешит. Я возьму время, на обдумывание ответа

 

Я прочитал "Приглашение на казнь". Впечатлен, поэтому спасибо за байт
Кроме твоего разбора, ничего другого о произведении не читал и не слышал. Хотелось посмотреть на что способен, некий челендж... т.е. дальше выскажу сугубо свою интерпретацию, как я услышал.
Сразу начну с ключевой идеи, затем разбор моментов для ее защиты. Считаю, что так легче понимать друг друга, вводя сначала в контекст, чтобы доводы также гладко ложились в основную идею, а не вызывали комбинаторные поиски вариантов при неизвестном контексте.

Итак, я прочитал о взрослении мужчины, и духовной смерти юноши.

Почему?
- Описываемый мир не до конца реалистичен. Есть галлюцинации, сменяющиеся образы, транформации.
Не побоюсь назвать это внутренним миром юноши, с частично скопированными элементами настоящего, но также с элементами грез и фантазий.
- Внутренний мир выстроен с учетом радостей и ран его создателя. В ранних главах мы читаем о причинах, отстраненно про непрозрачность.
Это не преступление. Противоположность - отражение, я бы даже поправил, как говорят в простонародье не "отсвечивай".
Это причина такого богатого внутреннего мира, тонкого, чувствительного, насыщенного. Но без обитателей никуда... поэтому прозрачные. А также его слова о том, что нет равных, похожих, людей (не NPC).
- Свой внутренний мир есть, но он не может заменить настоящий, поэтому именно во внутреннем мире наша психика строит что ей хочется.
И даже когда нам плохо в настоящем мире, мы строим ментальную крепость во внутреннем мире, но и без обидчиков-то как, их тоже рисуем. Крепость сама по себе нафиг не нужна, мы воспроизводим свою реальность сильно похожую на настоящую, но добавляем элементы, которые меняют расклад, чтобы мы победили. Иногда придумываем.
- Крепость он выстроил себе сам. Это не тюрьма в обычном смысле. Мне кажется, что это временная самоизоляция мира от себя.
Родион, Родриг и прочие тоже вымышленные. И кажется, его никто не держит. В первых главах он вышел из крепости, будто нет дверей, ушел в город, но самопроизвольно вернулся/попал обратно в камеру из двери в городе. Т.е. он сам себя вернул в камеру, в безопасность. Понимает, что там сейчас лучше. Еще вспомним момент, где он снял с себя ключицу, скелет туловища, бедра и частицами растворился в прохладе пространства - он кратковременно вышел из своего внутреннего мира, расслабился (пригубил бокальчик в настоящем мире? шутка ). А еще разок нам поведали, что его грудная клетка будто и есть его камера - т.е. его тюремная камера у него внутри и он в ней сидит.
Он один узник на всю крепость... Родион и Родриг - заботливые окружающие, иногда навязчивые, созданные чтобы избежать одиночества и в какой-то степени может защититься ими от остального мира в этой крепости.
- Второй Цинциннат? Встречается, да, но не везде и не всюду. Он расщепляется. Сначала был одним Цинценнатом, потом начал расщепляться, а потом появился второй узник, Пьер. С момента появления Пьера упоминание второго Ц. не помню, вплоть до казни (еще обсудим). Кстати, появлением Пьера сопровождалось трансформацией камеры в лодку посреди воды и плюх Цинцинната в воду, что его потом вытаскивали. Появился еще кто-то, кто может менять реальность, внутренний мир. Пьер - это Цинциннат-мужчина. Это он и есть.
- Цинциннат постоянно вопрошает о дне казни. Юноша в своем внутреннем мире отражает волнение от взросления. Гости ему нужны, чтобы возвращаться к тем юношеским чувствам.
Он цепляется за все чувства и эмоции, что мог испытывать так ярко.
- Марфинька...
Изменяющая супруга... ее родственники с их порицанием...
Мне это видится драматическими переживаниями незрелого юноши. Незрелый мужчина склонен фантазировать всякую дичь, измены, болезненные страдания. Именно юноши любят девушек сильнее, чем девушки могут себе представить. Их любовь искреннее, настоящее, духовнее женской и наполнена идеалами. У женщин месячные в 14, иногда даже в 11-12, начинаются и там механика, в общем - дуры. Юноша в этом возрасте ранимый, душевный, тонкий. Женщины опережают мужчин в развитии лет на 5-7. Не удивительно, что талантливые парни с богатым внутренним миром частенько геи.
Отсюда его отношение к ней, такое чистое. А "под столом" он видит щупальца, если помнишь. Как измену воспринимает любящий незрелый юноша, и как ее воспринимает зрелый мужчина? Потому он ревел, предательство…
Он тряпка, поэтому его упрекают супруга и ее родственники, упрекают что другие "шушукают за спиной", "слухи", "что люди говорят" и вот это все.
Кстати, в сцене, когда она пришла в гости, отдавшись директору (вроде бы намекает на это), она "смотрит на койку потом на дверь" и предлагает Цинциннату. Он отказывается... а через абзац ее уже зовут к кому-то... к кому? К Пьеру! К зрелому Цинциннату-мужчине, для которого она чуть позже "какая-то шлюха". Возвращается и говорит "Зря!" (зря отказался, взрослый ты - с удовольствием)
- Перейдем к матери.
Для начала отметим, что в его мире в этот момент пошел дождь. Если это проекция настроения из настоящего мира, то очевидно он расстроен, в печали, зол, с ним что-то не так.
Что говорит мать? Она промокла, "лезла и долезла" к нему в гости. В настоящем мире мать (или другой родитель), видя состояние своего ребенка, пытается помочь как умеет... и чтобы это сделать, преодолевает все эти "говны" что излучает ребенок, родитель преодолевает настроение-дождь, а потом преодолевает отсраненность(изолированность)-камеру. Но, оказавшись там, наедине ничего дельного дать обычно не может (видел родителей, которые по-настоящему близки с детьми? ) и продолжает дрочить его даже во внутреннем мире, кровать поправлять да стопку листов - но не то, что ему нужно. В итоге, он обвиняет ее и типа окружающий мир в неискренности, бутафории. Так оно и есть, если задуматься. Втянула сопельку показывает мать как дитя. Понятно, сама духовно бедная, чем она ему поможет? А о чем он у нее интересуется? Об отце. Ему нужен отец, тот кто институт самореализации, в нормальных семьях. Тот кто мог бы подсказать. Но по инстинкту матери она все же пришла.
- Пьер.
Про появление с транформацией реальности уже сказал. Он оказывает постоянный навязчивый интерес. Не потому что ему нужно согласие на казнь, а потому что Ц. это он прежний, и он хочет себе помочь. Их общение - это переходный период. Цинциннат-юноша про любовь, возвышенные чувства (которых если не хватает, то выдумывает драму с изменами), эмоции, фантазию... а Пьер про зрелого мужчину, наслаждающегося едой, вином, картами, плотскими утехами без чувств, потому пахабная татушка на соске - зрелый секс часто пошлый.
Стуки надежды, оказавшиеся подкопом-приколом - это отчасти шлепок самому себе и отчасти демонстрация, что путь идет к нему, П.
Потом Ц. по тоннелю возвращался и заблудился так, что опять чуть не убежал из крепости. Потому что П. как продолжение Ц. однажды копал выход и докопался, он сохранился, а теперь его обнаружил Ц. в этом цикле. Но убежать не удалось, Эммочка вернула его, отвела в квартиру директора, а там Пьер и все остальные... Родион и Родриг - обитатели мира, придуманные как Цинциннатом, так в равной степени придуманные и Пьером, потому он его так любят - Пьер это правильный Цинциннат, без преступления. И Пьер их знает и Цинцинната знает, и потому он так прикольно позвал директора "Пойдем, Родриго" - я захохотал в этом моменте. Очень старый знакомый, из его прошлых фантазий в этом мире, над которым нынче он немножко насмехнулся. Весь мир Цинцинната - это мир Пьера, он их всех знает. И Пьер палач Цинцинната, потому что умирает душа юношы и на этом месте возникает мужчина. Мы сами себе палачи.
- Эммочка.
Здесь мне кажется это детская эпостась души Цинцинната-юноши, игривая, придуманная им для сохранения своей детской непосредственности в своей камере в своей крепости. Об этом говорит сцена, где они сидят в коридоре камеры на некоем подоконнике и смотрят в воображаемую даль.
- Перед казнью.
Нам намекнули на гроб для кого-то. Это для цикла Пьера. Когда-нибудь Пьер "Брат День" станет "Братом Закатом" после казни духовности мужчины, а потом гроб, казнь духовности старца
И вообще, все это мероприятие - это выход Цинцинната расщепленного, но как одного, уже почти мужчины, в жизнь как мужчины. Цинциннат там молчит, говорит только Пьер, это жизнь мужчины, не юноши.
Бабочка... была личинкой, окуклилась и потом выпархнула. Намек, что все будет хорошо.
- Казнь.
Мир юноши заканчивается, рушится, он ничего не может сделать. По закону природы он неизменно станет мужчиной, это никак не отвратить. Пьер эмоционален и нетерпелив, потому что в каком-то смысле это его рождение. Когда едут к площади, упрекают, что он не эмоционален к своему дому, хотя детство прошло и надо бы хоть что-то чувствовать в этот момент, другого шанса уже не будет.
В затянувшийся момент казни Цинциннат начинает отсчет, второй Цинциннат (опять появился), но уже Пьер так хочет стать явью, что почти не слышит счет и... все. Обращение завершилось. Кручение палача... Ц. встал и все вдруг понял... библиотекаря рвет, другие персонажи исчезают... Полагаю, что его мир меняется. Он идет в мир тупых животных мужчин, не способных на высокие юношеские чувства и переживания - потому "мир подобных ему".
- Еще вспоминается последняя рукопись Цинцинната.
Он пишет, что для него не будет читателя... что нужно сохранить листы... Логично. Зрелый писатель мужчина будет неспособен написать сильное произведение, в котором хотел бы передать чувства юноши, насыщенные духовностью, идеалами, искренностью, потому что юноша в нем казнен им же.
- Еще эта личинка, которую несут, в которую уменьшился палач.. вспоминаем бабочку давече..

 

Благодарю! Я изначально расстроился, что получил мало отзыва, потом удовлетворился, тем, что все же работа над разбором завершена. Но не тут-то было. Вдвойне рад, что забайтил и если вам понравилось. Удивден, как быстро вы справились!

Изначально хотел обрушится с критикой, но перечитав второй раз понял, что вы обязаны быть правы в вопросе дуальности П и Ц, что очевидно напрашивается, и чего я не раскрыл. И тому и другому 30 лет, это не может быть совпадение. Аргумент в вашу пользу.

Если позволите, я выскажу слабую сторону вашего разбора.

Спойлер

Не раскрыта связь цинцинната с потусторонним. Он явно указывает на то, что связан с другим миром, а в этом оказался по ошибке. У ребенка не может быть предыстории(если речь не о цикле, но я его не усмотрел). Автор дает понять, что у ЦЦ есть явно некий опыт другого мира. По поводу "Мира подобных ему", по-вашему речь идет что это взрослые, но Цецилия говорит ему "ребенку", что его отец - "как он" и после казни он идет к таким, как "он". Т.е. между встречей с матерью в главе 16 и встречей с остальными в главе 20 как бы нет метаморфозы.

С другой стороны, нельзя отделаться от фразы Пьера, что ЦЦ в сущности ребенок. Может это вас натолкнуло на мысль?

Скорее, я не ставлю ваши гипотезу под сомнение, но мне кажется ее необходимо доработать

А так, огромное спасибо. Я давно мечтал с кем-то обсудить Н. Получается пока неожиданно и интересно!

 

Давай на "ты". Не считаю это фамильярным, потому что на этом ресурсе знакомы давно.

Произведение небольшое, что-то около 140 страниц. Первые главы в начале чтения пришлось читать дважды, потому что я давно не читал и мне сложно было поймать ритм и стиль так, чтобы машинальное чтение сделать осмысленным и поймать генерацию образов в голове. Дочитал вчера, был впечатлен и хотел по свежей памяти написать мысли. Четыре дня по паре-тройке часов. Разве быстро?

Здорово конечно работать над множеством интерпретаций... но у меня голова лопнет Наш ребенок и наш взрослый бок о бок идут по жизни.
Давай другую версию, вот идейка. Он уже был взрослым, уже был в "том мире себе подобных", но что-то вышвырнуло его в его прежний мир юноши, подмир его внутреннего мира. Например, такая особая любовь, которая напомнила ему юношество, но при этом допустим запретная или неправильная или аморальная, что заставило его самого себе выстроить крепость и камеру для юношеской части его души, выстроило подсознание из верхнего уровня внутреннего мира. И вот тебе преступление, упреки (созданные самим собой себе же), сам себе выстроил крепость для этой части души, а потом запустил взрослого себя подавить эти чувства.
Полагаю, что надо как минимум еще раз позже вернуться и прочитать произведение, чтобы заиграло новыми красками.

В его духовном мире нет отца, да и мать сильно далеко, не понятно с какой дали приехала в гости. В его внутреннем мире мать прозрачная как и все, не отсвечивает, по его мнению духовно они не близки. В страшный момент смерти его юношеской части души мать инстинктивно пришла, но дальше бессильна и начала застелать постель и поправлять бумажки - показная забота и ничего существенного в ситуации, ни совета, ни объятия, ни разговора по душам. Он спросил про отца. Она его даже не знала. В настоящем мире физически конечно знала, но духовно они разные люди - так часто бывает. Женщины и мужчины сильно разные. Отсюда в юношеском мире Цинцинната, где ему важна духовность, мать бездуховна и прозрачна и без понятия кто его отец - хоть и живет с ним в настоящем, но не знает его по-настоящему. Кроме того, духовно богатые люди часто настолько увлечены, что обделяют своим вниманием своих детей, и те растут без отцов в духовном плане, потому его и нет в юношеском мире Цинцинната. Но и это не отменяет, что он такой как отец, о чем говорит мать.

Нет. В начале я вообще думал, что он писатель и напрямую влияет на настоящий мир через свои произведения, потому видит всякие трансформации. А потом появился второй узник и пошли трансформации мира на его лад. Но позже я уловил какую-то ниточку и зацепился. До конца произведения уже не сомневался, все укладывалось. Не знаю, что угадал, а что нет. Не спорю.

 

Извини за сумбурность... есть еще мысль. Как ни странно, и похожая, но и противоположная в концовке.

Предыдущие мои мысли частично в силе, различия опишу далее. Концепцию юноши и мужчины в основном переиспользуем, и также находимся во внутреннем духовном мире его создателя, мастера. Но...

Мы в единственном мире мастера, актуальном, не юношеском. Он (мастер) существует в нем одновременно в нескольких существах-персонажах, Цинциннат и Пьер - это их воплощение. Причем оба не обязательно прям Он, они могут быть собирательным образом, шаблоном, каков он чувствительный духовный молодой мужчина или юноша и каков он зрелый мужчина. Их одновременное существование в наших головах не противоречиво, все мы такие. Как построен мир, не знаю, важно, что в нем есть законы этого мира, построенные мастером, видимо через призму восприятия его настоящего мира.

Доминирует над формированием и строением мира зрелая сущность. В жизни мастера происходит события, вызывающие всплеск юношеских чувств, что приводит пробуждению ветки Цинцинната в мире мастера. Но само существование этого чувства в этом мире - преступление. А суть существования Цинцинната - он материализованный результат этих чувств - ,следовательно его существование и есть преступление, против закона в этом мире.
Сделаем предположение, что в нем проснулась любовь, запретная или аморальная (раньше упоминал), например к однополым или юным. А супруга, это всего лишь видимость нормальной семьи для окружающих; отсюда измены, и отсюда же "щупальцы" - он не испытывает влечения, для него это иногда необходимость, которая его жрет (страшные щупальцы), и он боится этого - не его. Измена плохо конечно, но геи - не соизмеримо с точки зрения осуждения обществом. Таким можно объяснить упреки, слухи и придуманное себе преступление.

Мастер и построенный им внутренний мир не понимает происходящего, как иммунитет пытается избавиться от инородного, для чего строит крепость и камеру, заключает в тюрьму. Затем накидывается Пьером, якобы нормальный представителем мира, обладающего всей инсайдерской инфой (многое вышесказанное в другой интепретации используем и здесь). Мастер таким образом выдумал Пьера, чтобы выправить ситуацию в своем внутреннем мире и разрешить конфликт. У них (Ц и П) что-то вроде диалога, почти. Он одновременно через Пьера пытается понять Цинцинната, но это отчасти, в большей части он пытается через Пьера убедить Цинцинната, что так надо, а не то что он там выдумал и привел к положению дел. Также все остальные гости, уговаривают заявить о невиновности - он должен сказать, что нет чувств, тогда инородный Цинциннат не разрушит выстроенный мир. Но Цинциннат такой же мастер над этим миром, поэтому нужно его согласие на казнь. Другого пути избавиться от него нет.

Кстати, в такой интерпретации Пьер выглядит как наскоро выдуманное продолжение для существования построенного мира, лейкопластырь, и хоть он создает впечатление зрелого мыжчины, он во многом несуразный - как будто тут нам расскрывают, что против истинного своего внутреннего естества не пойдешь... если будешь выдумывать, выдумаешь черти что. Т.е. мастер сам себя, в своем Цинциннатовом воплощении своих чувств, пытается заткнуть выдуманным Пьером. Пьера пару раз и назвали мастером, ну... типа...

Другие нюансы опущу, думаю первые мои мысли созвучны с теперешними.

В этой интерпретации Цинциннат взял вверх. То ли передержали его, то ли это судьба и неизбежность, не знаю. Страх Цинцинната и разрушение мира - это страх мастера. Мастер разрушил свой мир, продолжил ветку Цинцинната и видимо приступил к формированию нового мира, "подобных себе" (может быть... геев...). А его старый мир рассыпался, но Пьер же уменьшился до личинки, которую понесли в руках... Мастер в новом мире из этой личинки окуклит и выпустит какую-то новую бабочку, надеюсь без пошлых татушек.