Не в мою смену

Меня никто не встречал. Долго звонил. Дверь открылась в полумрак коридора. На маленьком стульчике сидела моя бабушка. Очень слабая, с бесформенным лицом цвета воска и полностью потерянная.

Третья скорая предложила госпитолизацию (две других - втирать мазь), но нести отказалась, предложив найти на улице трех мужчин.
В итоге несли мы с братом и пожалевшим нас медбратом.
Тот случай когда становая бабушкой, без подготовки, чуть не выключила и меня.

Скорая не любит 80-летних, им не ставят диагноз, давая умиреть, часто, в муках. Их и не оперируют т.к. нет запаса у организма, тем более с диабетом и разрушенными сосудами. Но её возьмут.

Инфаркт после инсульта. Операция.

...

Реанимация пахнет катетерами с мочой и ультрофиолетом. Тут я проведу столько времени и буду решать большое количество задач (потому что только я могу их решить. Теперь я-взрослый).

...

Мой личностный базис (то, как я себя ощущаю) - ребенок пяти-шести лет завязан на фигуре бабушки. Именно она заменила мне мать и являлась попечительской фигурой в самые ранние годы.
Бабушка и внук - довольно распространенная связка в России 90-ых. Большенство из нас из неполных или однополых семей, где ребенка воспитывала бабушка или мама + бабушка.

Именно к бабушке меня отправляли на всё лето, закрепив чувство безопасного приветливого и беззаботного места. Поэтому она - моё детства. Её квартира-музей - мир моего детства. А саратовский городок, живущий в состоянии полураспада, - моё умонастроение и мера всех вещей.

Я родился в типовой советской девятиэтажке из белого кирпича, в вентиляционных нишах которой так любят селиться стрижи. Выше домов были только тополя-исполины и синее небо. Очень высокое небо с лениво ползущими облаками. Тучные, напитанные влагой от Волги они больше напоминают проплывающие вершины снежных гор.

Я всегда приезжаю на Волгу 1 июня, пересекая её разлив, где она широкая как море. А еще в июне много клубники.

С ковром над стареньким диваном я прожил наездами почти 40 лет.
Неподалеку жили бабушкины сестры (мои двоюродные бабушки), из-за чего все наши родственники едва умещались на одной общей фотографии.
Как же нас было много ... но почти не было мужчин. Кроме моего деда ни у кого не было живых мужей. Зато у всех были дети.

Моё детство - большая семья в крохотных комнатках, где все всем рады. Ныне вымирающая как все большие русские семьи, память о которых осталась лишь в старых доцифровых альбомах и обрывках памяти тех, кто еще жив.
Мало кто из тех детей завел своих. Все прожили или тянут очень сложную жизнь. Слишком скудная ресурсная база.
Молодые бабушки выступали кризисменеджерами в условиях буквального выживания. Но без мужчин крен было не выправить.
После ряда потрясений и потерь, большая семья перестала собираться и существовать как маленькая цивилизация.
Много лет я брожу среди её осколков, любуюсь ими, поддерживая то немногое. Прикладываю силы, помогаю, берегу, но понимаю всю тщетность.

Я хотел бы спасти всех-всех-всех! Но в самолете говорят, что сначала надо надеть маску на себя, а потом на ребенка.
Я спасаю и оберегаю его в себе, потому что мне его доверили. И бабушка теперь тоже как ребенок.

Эти вещи я люблю абсолютно и нераздельно. Моя душа неразрывно связана с Балаково. Где бы я ни был, я всегда думаю о нём. И радуюсь каждый год возможности вернуться в детство.
Бабушка это такой маячок, который с каждым годом всё тускнее и тускнее, пока не угаснет окончательно.

Вот за что я переживаю по настоящему, чему являюсь свидетелем, что мне снится в кошмарах, когда вижу как рушится моя девятиэтажка, как ускоряется и пролетает этаж лифт, как проваливаются лестничные пролеты или рассыпается кладка стен. Это сны про здоровье; со смертью бабушки этот мир исчезнет.